Елизавета Осетинская, РБК: «Сейчас самый серьезный игрок – это государство»

Хоронить журналистику в нашей стране – дело благодарное. Бывшие министры и генералы четвертой власти теперь варят супы, ремонтируют квартиры и обживают уютные домики на испанском побережье. Тем приятней иметь дело с рыцарями, сражающимися до последнего, – тем более когда эти рыцари оказываются прекрасными дамами. Елизавета Осетинская руководила газетой и сайтом «Ведомости», журналом Forbes, а совсем недавно, возглавив медиахолдинг РБК, превратила его из сложносочиненной контентной помойки в одну из самых крутых медиаплощадок в российском интернете. Мы решили узнать, как так вышло.

Вы женщина, много лет успешно руководящая коллективами, в которых работают амбициозные и наверняка желающи­е занять ваше место мужчины.

Мужчины, которые со мной работают, не то чтобы стремятся занять мою должность. Они же разумные люди и видят, что это не самое приятное место. Это место, на котором надо постоянно разрешать конфликты. Так что с конкуренцией снизу я не сталкивалась.

Сексизм сейчас очень популярная тема, неравномерное распределение рабочих возможностей для женщин и мужчин, вот это вот все. У вас на этот счет есть какая-то точка зрения?

Есть. Сексизм в России есть, он есть везде, чего уж тут скрывать-то. На женщину смотрят сверху вниз.

И вы об этом реально думаете? Вас это напрягает?

Не напрягает. Я по поводу ерунды стараюсь не напрягаться. Да и вообще лишний раз стараюсь не напрягаться. Но и забывать про то, что на самый верх в России женщину не пускают, не стоит. Если вы посмотрите лист богатейших людей, женщин там не очень много. Или, например, существуют отдельные рейтинги для женщин. Это какая-то особенная категория. Есть рейтинги влиятельных людей, а есть рейтинги влиятельных женщин. Это не ставит знак равенства между мужчинами и женщинами. И это любопытно.

Вы какого типа начальник? У вас дверь в кабинет всегда открыта или к вам надо записываться на прием?

Я такого типа начальник, что у меня нет своего кабинета. Я делю его с Романом Баданиным, главным редактором сайта РБК. Дверь не заперта. Но когда в нее входят каждые две минуты, я начинаю раздражаться.

Значит, эмоциональный начальник?

Запульнуть клавиатурой в человека не могу. Но накричать могу. Если это несправедливо, сама потом испытываю чувство неловкости. Я быстро завожусь, но и разум у меня быстро включается. Я не мстительная. И я рациональный человек, несмотря на вспыльчивость.

У вас как начальника есть свод правил, по которым вы работаете?

Я никогда не формализовывала ничего. Есть интуитивное желание создавать команду. Давать людям возможность реализовываться. Давать жить себе и давать жить другим. Не душить. Свобода мне очень важна. И своя, и чужая.

Какие проблемы вам кажутся самыми сложными на работе?

Конфликты. Можно любую ситуацию разрулить, какой бы сложной она ни была. Но часто не хватает терпения. И это проблема. Еще я очень не люблю, когда люди откровенно халтурят и делать ничего не хотят. Меня это бесит.

Таких людей же можно просто уволить и все.

А вы сами людей увольняете? Или через отдел кадров?

Если надо, сама увольняю. Иду на неприятный разговор. Но это по-честному. Я говорю людям, чем недовольна.

А что должно произойти, чтобы вы сами уволились? Что заставит вас написать заявление?

Как же тогда быть со всплывшей в сети перепиской гендиректора РБК Николая Молибога с бывшим зам­началь­ника Управления внутренней политики администрации президента Тимуром Прокопенко? Из нее следует, что администрация президента пыталас­ь влиять на редакционную политику РБК? Это же и есть попытка цензуры.

Там не было никаких приказов. И нас это, в общем-то, не касалось. Вообще, отвратительно, что эта перепис­ка вылезла.

Да. Но разве не отвратительно, что такая переписка вообще возможна?

Я в ней не участвовала. А вам отвратительно, что эта переписка была? Вы как к ней относитесь?

Приятного в этой переписке нет ничего, Елизавета. Впрочем, и то, что она была обнародована, тоже так себе.

Попытаюсь ответить вам эвфемизмами, чтобы было понятно, но чтобы никто не расстроился сильно. Когда мы пишем какие-то заметки, некоторые люди не всегда счастливы оттого, что мы так пишем. И эти люди пытаются сделать так, чтобы заметки появлялись в лучшем виде. Либо вообще не появлялись. И каждый действует в меру своих возможностей. Но задача журналиста и главного редактора – действовать, исходя из информационной составляющей. Извините, что я говорю сейчас как крыса, владеющая юридической терминологией. Но вот так. Соблюдая закон о СМИ, опираясь на общественный интерес.

Пиджак из шерсти и шелка, Corneliani; хлопковая рубашка, Tommy Hilfiger

Пиджак из шерсти и шелка, Corneliani; хлопковая рубашка, Tommy Hilfiger

Расскажите, как складывается ваш обычный день?

Ничего особенного. Желательно, чтобы в этом дне был спорт. Есть много интернета, в частности скайпа, потому что у нас в редакции коммуникация происходит по скайпу, это наша экосистема. Стараюсь, чтобы раз в неделю у меня было какое-то культурное мероприятие.

Очень люблю велосипед. Я начала кататься, когда в Москве велосипедов было в сто раз меньше, чем сейчас. Сейчас я пересела на шоссейник. Готовлюсь вот к поездке в горы.

Какое самое странное путешествие было у вас в жизни?

Меня очень удивила поездка в Бирму. Замечательная страна, где есть что посмотреть и с кем поговорить. Мы там пообщались с представителями оппозиции. Вот, например, издатель местной качественной газеты Myanmar Times. Мы встретились буквально через несколько дней после того, как он вышел на свободу (его посадили в тюрьму на десять лет, а его отец на тот момент продолжал сидеть). Человек вышел и в парт­нерстве с австралийским бизнесменом возобновил выпуск. А нобелевский лауреат и оппозиционный политик Аун Сан Су Чжи провела под домашним арестом под двадцать лет. Вот это фантастика, в каких условиях люди работают. Такая вот диктатура.

И не жалуются, Рома, в отличие от тебя. Елизавета, давайте поговорим про русских бизнесменов и условия, в которых им приходится работать. Этот подвид, русский бизнесмен, – зона вашего многолетнего изучения. Что про этот подвид можно сказать в целом?

Известная степень гибкости в сочетании с какой-то неординар­ностью.

Все успешные бизнесмены, форбесы, как мы их называем, в чем-то очень истовые. Каждый в чем-то своем.

Эти люди могут превзойти представления большинства о том, что можно, а что нельзя. Что опасно, а что нет. Это люди, которые пробивают барь­еры и ­стены. Всем кажется, что что-то невозможно, а вот форбс просто берет и делае­т. И очень упрямо. Настойчиво. Иногда, правда, это выходит за ­пределы этики.

Какие из героев ваших публикаци­й показались вам нормальными­? С кем было хотя бы прият­но общаться?

Нормальность вообще не очень любопытна. Общаться интересно, например, с Фридманом. У меня тяга к холодным расчетливым людям, которые могут посмотреть на вещи так, как я на них не смотрю. Я люблю, когда у людей круто работают мозги. Я прямо завидую им.

А кто самый безумный, самый странный из ваших героев?

Вы меня под монастырь подведете таким вопросом.

Ой нет, они вообще неинтересные. Чистое сумасшествие неинтересно. Тиньков в позитивном смысле безумный. Но, если честно, сейчас самый серьезный игрок – это государство. И с ним сложнее всего. Это уже игры другого порядка.

По вашему мнению, в России можно сегодня заработать очень большие деньги очень честно, не пересекаясь с государством?

Да, «ВКонтакте», например. Парень сделал.

И где теперь парень?

. и продал. Сделал и продал. Только не начинайте мою любимую песню про то, как же прижали бедного парня! Он продал за большие деньги, заработал кучу бабла.

А что, не прижали?

Прижали. Но денег заплатили. Всех вот так прижимали бы. И потом, есть масса инвестиционных банкиров, которые, я думаю, не нарушают законы. Можно заработать. Просто мы с вами не умеем.

Пиджак из шерсти и шелка, Corneliani; хлопковая рубашка, D’S Damat

Российский бизнес сильно отличается от бизнеса в других странах? Имеет ли, например, здесь смысл получать MBA?

MBA больше смысла получать­, если вы собираетесь в эмиграцию. С MBA за границей вы войдете в комьюнити, устроитесь на работу. И реализуе­тесь. На мой вкус, это ужасно скучный сценарий. Хотя МBА-то у меня есть.

Значит, у нас только практика? Только нырять с головой? Только в бани ходить с партнерами на деловые встречи?

Баня, водка, гармонь и лосось.

Да. Вот эта неформальная сторона важна для русского бизнеса. Но баня – это не про меня совсем. И я почти не употребляю алкоголь. Когда я работала журналисткой в газете «Сегодня» и летала в бесконечные командировки с энергетиками, то я насмотрелась очень диких картинок. Там такой был бухач, что дух захватывало. Но все эти люди потом нормально встают в шесть утра и идут на работу.

Вы с оптимизмом смотрите на то, как будет развиваться журналистика в России? Что бы вы сказали абитуриентам, которые в этом году почему-то захотели поступать на факультет жур­налистики?

Я с оптимистическим пессимизмом смотрю. В силу скромных аналитических способностей я склонна к пессимизму. Но в силу природного добродушия я не могу долго париться. Мы можем с вами сесть, выпить и обсуждать, как все плохо. Но я так долго не могу. Мне быстро захочется что-то делать. Что касается абитуриентов, то, может, я бы и не взялась уговаривать их быть журналистами, но и отговаривать не стала бы точно. Я бы постаралась по старинке отговорить от журфака, ну вот есть у меня такое мнение, что на журфак идти не обязательно, что журналистика – это ремесло. Нужен хороший бакалавриат, который дает хорошую базу, кругозор, навыки.

И где людям потом работать? Вы же видите, что более-менее все поляны в нашей стране выжигаются.

Появятся новые медиа. ­Появится что-то такое, для чего мы слишком старые.

Появится. Со штаб-квартирами в Праге, в Риге, в Берлине.

Я поняла, у вас взгляд на профессию пессимистический.

Парфенов говорит, что качест­вен­ной журналистики в России нет, потому что нет запроса на качественную журналистику. А для чего тогда вообще журналистикой заниматься в нашей стране в 2015 году?

Я отчасти согласна с Парфеновым. Запрос на качественную журналистику в России и правда сильно снизился. Что такое качественная журналистика? Это критическое мышление. Потребность подвергать сомнению. Это потребность знать, как есть на самом деле. Вот эти потребности в нашем обществе по каким-то причинам куда-то делись. Видимо, люди устали. Или им проще быть эмоциональными, чем думающими. Опираться на факты всегда же сложнее, чем просто крикнуть, выразить отношение. Разбираться никто ни в чем не хочет.