Джон Макинрой: из автобиографической книги "Всерьёз"

Джон Макинрой (John McEnroe) написал автобиографическую книгу совместно с американским писателем и журналистом Джеймсом Каплан (James Kaplan). В 2002 году книга вышла в США и в следующем году в Великобритании. Названием для американского издания послужила, получившая всеобщую известность, реплика Макинроя, которую он выкрикнул судье: "Не может быть ты это всерьёз!" (Man, you cannot be serious!). Это произошло во время матча 1-го круга «Уимблдона-1981» между соотечественниками Джоном Макинроем и Томом Галликсоном, когда судья матча шотландец Эдвард Джеймс (Edward James) оштрафовал Макинроя за швыряние ракетки.Обе книги идентичны и были переизданы (с другими обложками, форматами и количеством страниц). Каждая из них имеет 14 глав (без названий) и 2 приложения. Здесь вашему вниманию представлены малоизвестные факты из жизни автора в виде отрывков или выдержек из полного содержания, которые компилированы мной тематически.

Вместо пролога

До этого самого дня меня часто не покидает ощущение, что моё имя написано прямо у меня на лбу. Трудно пройти по улице, где бы то ни было без того, чтобы меня кто-то не заметил и не окрикнул, так как будто мы вместе учились в пятом классе.

В большинстве случаев это приятно. Конечно же, я могу выжить без того, что у меня просят автограф посредине обеда. И на самом деле я не люблю раздавать автографы тем кому больше 11-12 лет. Ну что мой почерк, как у курицы лапой, может дать человеку, если он не ребёнок ‒ ну может быть кроме денег на рынке спортивной атрибутики? И, поверьте мне, моя подпись не так уж много и стоит. От таких комплиментов я не устаю. Я чувствую гордость от того, что я их заслужил. И надо это признать ‒ какой-то части меня льстит такое внимание.

Это одна из причин, и я это признаю, по которой я и пишу эту книгу. Не только для того, чтобы привлечь к себе внимание, но и чтобы серьёзно подумать сколько внимания мне нужно. Буду ли я когда-то полностью забыт? Дойду ли я до того, что буду желать того чего больше нет? Люди всегда хотят того чего у них нет и это довольно жалкая черта человеческой природы. Буду ли я как тот человек, который у всех спрашивает: "Эй, помнишь меня"?

Надеюсь, что нет.

В худшем случае люди видели во мне карикатуру: испорченного, скандального плаксу с плохим характером. Не отрицаю, я часто себя так вёл (хотя практически всегда тут же жалел об этом). Однако по мере того как я становлюсь старше я начинаю всё больше беспокоиться, что карикатура это всё что от меня осталось.

Я беспокоюсь, когда лучшее, что может предложить мне мой агент это сказать: "Слушай, а ты не хотел бы сыграть против Анны Курниковой?" Неужели я до такой степени карикатурен, что лучший номер, на который я способен это сыграть против Курниковой? Это то, до чего я дошёл в 43 года? Всё до чего я дошёл в теннисном плане?

Однако я скажу вам прямо здесь и прямо сейчас: “У меня есть другие занятия помимо игры против Анны Курниковой или Винус Уильямс” (прим.ред.‒ В 2000г. шли разговоры о возможной встрече Макинроя с одной из сестёр Уильямс).

Мне кажется, что в моей жизни должна быть настоящая серьёзность ‒ в жизни любого из нас ‒ после 11 сентября. Это как будто мы должны встретиться лицом к лицу с реальностью, которую долгое время избегали.

Вы только представьте: Джонни Мак, 43-летний отец шестерых детей! Когда я первый раз ступил на мировую сцену я был пухлым 18-летним юнцом с “лохмой” кучерявых волос в красной бандане. Сегодня я худощавый мужчина с седеющими волосами, морщинками на щеках, маленькой серебряной серёжкой в левом ухе и татуировкой с розами и шипами на правом плече. Я могу сменить подгузник, усмирить бунт, вытереть слёзы, приготовить завтрак.

Я всё ещё в хорошей форме. Я играю в теннис почти каждый день, занимаюсь на тренажёрном велосипеде или прыгаю через скакалку, когда у меня нет времени или мне хочется разнообразия.

С другой стороны я не обманываю себя. Никто не знает своё тело лучше чем профессиональный спортсмен и я полностью осознаю, что машина, которую подарил мне Всевышний уже не так гибка как раньше, что я уже не так быстр. Я привык думать в цифрах (когда я был ребёнком я поражал друзей своих родителей умножая и деля большие числа в голове), так вот объективно говоря сейчас мой уровень составляет примерно 60% от того, когда я был в расцвете.

Что в принципе не хило. Но я больше не теннисист.

О родителях

Мой папа вырос в Верхнем Ист-Сайде на Манхэттене, но не в лучшей его части, а в анклаве пёстрой смеси ирландцев, немцев, поляков и венгров рабочего класса. В районе более известном, как Йорквилль.

Будучи незнатным по происхождению, мой отец сделал всё возможное, чтобы попасть в колледж, посещая вечерние уроки в школе права в Фордхеме и став партнёром одной из самых больших юридических фирм Нью-Йорка.

Но папа никогда не забывал своих корней. Он был полон любви к ирландской музыке и чувству юмора. Больше всего он любил встретиться с друзьями и пропустить кружку-другую пива, распевая песни и рассказывая шутки во весь голос.

Моя мать Кей – урождённая Кэтрин Трешем, дочь помощника шерифа Лонг-Айленда – была склонной видеть мир в несколько более суровом свете, чем мой отец, который вечно улыбался и имел в запасе любезное слово для любого. Мама никогда не доверяла посторонним так, как папа; она могла испытывать недовольство по поводу каждого.

Мои родители познакомились в Нью-Йорке в середине 50-х, когда мой отец приехал в отпуск из Католического университета в Вашингтоне, а моя мать училась в медицинском училище в госпитале Ленокс-Хилл (квартал в Манхэттене, Нью-Йорк). Их отношения начались достаточно банально одной ночью в баре, когда несколько подружек мамы по учёбе случайно встретились с отцом и его приятелями. У папы не было серьёзных отношений ни с кем из этих студенток, но они познакомили его с девушкой, которая оказалась идеальной для него. Джон и Кей поженились, в то время, когда отец служил в военно-воздушных войсках. Поэтому я родился 16 февраля 1959 года на авиабазе ВВС США в Висбадене, в ФРГ.

Когда мой отец оставил службу, мы переехали во Флашинг в Квинсе, место, где расположен аэропорт «Ла Гуардия» (La Guardia) и будущая резиденция «Нью-Йорк Метс» (прим.ред.‒ Бейсбольный клуб). Папа работал помощником главы рекламного агентства полный рабочий день, а по вечерам посещал школу права в Фордхеме.

Мы всё ещё жили во Флашинге (прим.ред.‒ Один из старейших районов, расположенного в северо-центральной части Нью-Йорка), когда в феврале 1962 года родился мой брат Марк. Но вскоре, как раз перед тем, как отец получил диплом, мы совершили длинный переезд на запад к Даглстону (прим.ред.‒ Пригород Нью-Йорка).

Я даже развозил газеты, когда мне было десять и одиннадцать лет, доставляя их на своём велосипеде, «New Day» и «New York Times». Это была тяжёлая работа: я зарабатывал от полтора до двух баксов каждую неделю. Люди не разбрасывались чаевыми – я получал четыре цента с человека, которые давали без сдачи, хотя случалось получить и больше.

Я долгое время не рос – более крупные ребята с Мемориал филд стали постоянно называть меня “коротышкой”. Но так, как я был достаточно хорош в любой игре, они брали меня играть к себе. Моими любимыми командными видами спорта были баскетбол, футбол и бейсбол. Играя в софтбол, я научился бить из любой точки из-за специфической конфигурации поля школы в Даглстоне. В соккер (прим.ред.‒ В Америке “соккером” называют футбол, а “футболом” ‒ американский футбол) мы стали играть немного позже. Мне всегда нравилось быть в команде из-за духа товарищества.

Я начал учиться в школе «Св. Анастасии», католической школе недалеко от нашего дома, но после моего первого года обучения (так рассказывала мама) один из учителей сказал ей: “Вам следовало бы забрать его в место получше – он слишком умён”. И родители отправили меня – в частную школу, потратив немало денег – в национальную школу «Бакли» в Рослине на Лонг-Айленде.

Оба моих брата также пристрастились к теннису в эти годы в «Даглстонском клубе»: Марк в пятилетнем возрасте, а маленький Патрик в три года.

Так как я был слишком мал для своего возраста, то выжать большую мощь из своей деревянной ракетки был просто не способен. С другой стороны у меня были быстрые ноги, и я очень рано видел мяч: наверное, я обладал инстинктом, который подсказывал мне, куда соперник выполнит следующий удар. Благодаря отличному перемещению по корту и острому глазу я возвращал сопернику практически любой мяч. Очень быстро я усвоил, что необязательно бить помощнее, чтобы выигрывать матчи – достаточно способности отбить любой мяч назад в корт, чтобы иметь возможность победить практически любого игрока.

Я здорово выступал на турнирах. К моменту, когда мне стукнуло одиннадцать, я был восемнадцатой ракеткой страны в возрасте до двенадцати лет. В двенадцать я стал седьмым.

Я не швырялся ракеткой, когда был ребёнком. Я был беспощадным на корте, но когда я проигрывал матч, моей обычной реакцией – до удивительно позднего времени – было расплакаться. Однажды, когда я жал руку сопернику после поражения, кто-то сказал обо мне: “Сейчас будет потоп”.

В юниорском теннисе не было “вышечников” (судьи на вышке) или линейных судей – игроки сами определяли попадание в корт, что было довольно скользким моментом. Многие ребята откровенно жульничали. Мне хотелось бы думать, что я был честен – ведь даже тогда уже была известна моя способность видеть корт лучше любого другого. Однако я мог даже принять решение не в свою пользу, хотя знал, что удар соперника был не точным, но чувствовал злобу, если он мог поставить под сомнение моё решение.

К тому времени, когда мне исполнилось двенадцать, я стал получать мало пользы от уроков, которые мне давали. Когда мои родители услышали, что некоторые дети из «Даглстонского клуба» переводятся в теннисную академию Порт-Вашингтон, что неподалёку, они решили записать меня туда.

Я пробыл в Порт-Вашингтон несколько месяцев, как случилось невероятное: сюда заглянул Гарри Хопман. Мне несказанно повезло: в следующем году мистер “Хоп” возглавил Теннисную академию Порт-Вашингтон. Для меня было очень важным, что он обучал Рода Лэйвера.

Я знал, что Гарри Хопман – который знал, о чём он говорит – начал говорить людям: “Этот парень может быть по-настоящему крутым”. Помню, когда мне было тринадцать, и я проиграл в 1/8 национального турнира в Чикаго на крытых кортах, теннисный обозреватель Джордж Лотт – когда-то он был великим парным игроком, он выиграл несколько «Уимблдонов» в 20-е и 30-е годы – написал, что я стану вторым Лэйвером. Я был изумлён и немного обнадежён. Второй Лэйвер!

Забавно, но если вы спросите меня, кем я хотел стать в двенадцать лет, то я отвечу: “Профессиональным баскетболистом”.

Я размышлял о будущем, работая болбоем на «US Open» в «Форест Хиллсе» несколько лет, начиная с двенадцати. Плата составляла 1,85 доллара в час – минимальная зарплата, но после работы по разноске газет это казалось шагом вперёд.

Нас с братьями крестили, мы прошли конфирмацию (миропомазание), и до 18 лет я каждую неделю ходил на мессу в церковь. Хоть я и решил, что религия – это фальшивка и что если Бог и существует, то он наверняка глух, нем и слеп, от присущего католику чувства вины не так-то легко избавиться.

• У него (брата Патрика Макинроя) была достойная юниорская карьера – одно время он был третьим в стране – но выступая за студенческую команду «Стэнфорда», особо не выделялся. Думаю, Патрик так ярко проявил себя в юниорах, потому что именно тогда на него впервые в жизни обратили внимание, а в колледже он слегка стушевался. Когда он учился в выпускном классе, наша мама велела ему забыть мечты о теннисе – настало время выбирать настоящую работу.

Я поговорил с ней.

‒ Слушай, – сказал я, – не дави на него. Он готов попробовать свои силы в профессиональном теннисе. Дело уже слишком далеко зашло – он будет жалеть всю свою жизнь, если не попробует. Все сравнивают Патрика со мной, но он и сам по себе кое-чего стоит. И я думаю, у него всё получится, если он займётся теннисом всерьёз.

В игре мы с Патриком отличаемся так же сильно, как и в жизни. Патрик – правша с двуручным бэкхендом, оставшимся у него с детства. Он любит оставаться на задней линии, а его коронный удар – приём подачи с бэкхенда. Он добродушен, и разговаривает всегда спокойно. Я – ну вы знаете, кто я такой. Как-то я уже говорил, что Патрик начал играть в теннис в гораздо более раннем возрасте, чем я, и одно время казалось, что он добьётся куда большего. Как-то наши родители повезли нас в Майами на «Orange Bowl» (старейший и самый престижных детско-юношеский турнир), где я играл в возрастной категории до 14 лет, а Патрик – до 12. Это в шесть лет! Он проиграл в первом круге (двенадцатилетнему верзиле) и уныло побрёл с корта. Какой-то зритель повернулся к моему отцу и сказал:

‒ Ему не стоит печалиться – у него ещё шесть лет в запасе.

И действительно, когда Патрику исполнилось двенадцать, он играл даже лучше, чем я в этом возрасте. Среди четырнадцатилетних и шестнадцатилетних он выступал уже похуже, но к семнадцати годам был значительно сильнее меня. В 1983 году он играл со Стефаном Эдбергом в юниорских полуфиналах «Уимблдона» и «US Open» – хотя Патрик проиграл оба матча, это были весьма упорные трёхсетовые поединки.

В самом начале карьеры Патрику несколько раз давали уайлд-кард на турниры АТР, хотя порой ему было неловко принимать их. В первый раз в туре мы играли друг против друга в 1985 году – в первом раунде турнира в Страттон Маунтен. Ему было девятнадцать, мне – двадцать шесть, и я был первой ракеткой. Я вёл себя, как положено старшему брату, и выиграл 6:1; 6:2.

В самом начале карьеры Патрик старался пробиться наверх, но у него это получилось, когда ему было уже за двадцать: он вернулся в тур и поднялся до 31-го номера в мире. Наибольшего успеха Патрик добился в паре, но и в одиночке порой выступал блестяще – он дошёл до полуфинала на «Australian Open-1991», а в 1995 году завоевал свой единственный титул в Сиднее. Позже в этом же году он отлично выступил на «US Open», дойдя до четвертьфинала, где оказал упорнейшее сопротивление Беккеру (я комментировал этот матч – само собой, я был слегка необъективен).

О теннисистах

• Дон Бадж являлся одним из величайших теннисистов всех времён и последним американцем, взявшим «Большой шлем» (это произошло в 1938 году). К тому же он был чертовски славным парнем, и не раз на протяжении моей карьеры специально звонил мне, чтобы дать совет или поздравить. Он любил давать советы тем, кто был не прочь его выслушать, а я всегда был очень даже не прочь.

• Лэйвер (Род Лейвер – легендарный австралийский теннисист 2-кратный обладатель «Большого шлема») был первым парнем, из тех, кого я видел, который умел всё – исполнять топ-спин и слайс с двух рук, подавать с разным вращением.

В точности, как Лэйвер, я использовал одну и туже хватку при: форхенде, бэкхенде, подаче, игре у сетки (И до сих пор использую – несколько изменив континентальную хватку во время исполнения форхенда). Не думаю, что сейчас кто-то ещё так делает. Во время нанесения удара рабочей рукой он виртуозно использовал кисть, но как бы я не пытался играть, как Лэйвер, сколько раз бы не сжимал свой кистевой экспандер моя левая кисть была тех же размеров, что и правая. Никаких мускулов. Я клянусь, думаю, что я единственный игрок в истории, который возглавлял рейтинг, у которого кисти рук имеют одинаковый размер.

• Питер (Питер Флеминг американский теннисист; на 4 года старше Макинроя) был моим “старшим братом”, которого у меня никогда не было. В присутствии настоящего друга чувствуешь себя не так одиноко в туре.

Моя дружба с Питером Флемингом – это одна из самых запутанных страниц моей жизни. С самого начала между нами была необычайно крепкая связь. Мы десять лет играли пару и вдвоём добились значительных, исторических успехов: 4 раза выиграли «Уимблдон», 3 раза – «US Open», победили в 14-ти из 15-ти матчей на Кубке Дэвиса, были победителями в 7-ми финалах «Мастерса» подряд.

Как одиночный игрок Питер был весьма одарён – в 1980 году он стал восьмой ракеткой мира. Но он всегда признавал моё превосходство самым великодушным образом. Казалось, зависть была ему неведома. Мы были прекрасной командой из-за наших соответствующих (и дополняющих друг друга) талантов и из-за непередаваемого родства душ.

• Некоторые сравнивают Сампраса с Боргом. По моему убеждению, так делать нельзя. Даже несмотря на то, что Пит (Сампрас) ‒ один из величайших игроков, может и самый великий игрок, всех времён, Борг одним присутствием привносил многое в игру. И его история тоже была невероятна: кто мог бы представить, что такой игрок появится в Швеции, стране с населением в восемь миллионов человек, с субарктическим климатом?

Он был лучшим атлетом из всех кого я когда-либо видел на теннисном корте.

У меня никогда не было трений с Боргом – на корте или вне его (прим.ред.‒ Борг старше на 3 года). Он думал, что я слегка чокнутый, но его это вроде бы не напрягало. Мне казалось, что он даже в чём-то себе изменяет, чтобы показать мне своё уважение.

Когда мы играли во второй или третий раз, вначале 1979 года в Новом Орлеане, счёт был по пяти в третьем сете, и когда я стал заводиться и съезжать с катушек, Бьорн знаком подозвал меня к сетке. Я подумал: “О, Боже, что он собирается сделать? Сказать мне, что я последний подонок?”. А он обнял меня за плечи и сказал: “Всё нормально. Просто расслабься”. И это при счёте 5-5 в третьем сете! Но его вся эта ситуация просто забавляла. “Всё нормально”, ‒ сказал он. “Это отличный матч”.

Я никогда не срывался по-настоящему, когда играл с Боргом – я слишком уважал его, я ценил саму возможность с ним играть.

(прим.ред.‒ Если Макинрой о Борге отзывается очень положительно, то его многолетний менеджер Ларс Скарке в своей книге "Бьорн Борг: победитель теряет всё" характеризует шведского теннисита совершенно в другом свете).

• Моё отношение к Коннорсу (Джими Коннорс ‒ американский теннисист, 8-кратный победидель турниров «Большого шлема»; на 7 лет старше Макинроя) было прямо противоположно отношению к Боргу – я не ценил ни его самого, ни возможность с ним играть. Как два боксёра перед боем, мы старались побольнее уязвить друг друга на переходах. Он обзывал меня “молокососом”, а я сообщил ему, куда он может меня поцеловать.

• Несмотря на свою неприязнь, я должен отдать Лендлу (Иван Лендл ‒ чешский теннисист, 8-кратный победидель турниров «Большого шлема»; на год моложе Макинроя) должное: никто в теннисе никогда не работал усерднее, чем он. Иван был не самым талантливым игроком, но его самоотдача: физическая и ментальная – была невероятной, совершенной.

Он был очень зажат, почти как робот, но он научился бить внушительный косой бэкхенд и весьма приличный удар с лёта, опираясь в основном на свою способность физически подавить соперника, заняв позицию для выбивающих ударов. И всего этого он добился исключительно тренировками.

Лендл был мастером поединка: чуть только я начинал нервничать, он сразу это замечал.

Преодолев трудные времена, Лендл превратился в невероятно сильного игрока ‒ как психологически, так и физически. Он говорил: “Я буду работать, пока у меня не получится всё так, как нужно, и буду тренироваться час за часом, год за годом”. Надо отдать должное такому упорству. Немногие могут продержаться так долго. И только очень немногие имеют выдающиеся природные способности. Все остальные ‒ и так обстоит дело с большинством сегодняшних игроков ‒ находятся где-то между этими двумя полюсами: сегодня он может перевернуть мир, а завтра ‒ его просто нет.

Ужасно не люблю признавать заслуги Лендла, но он стал великим чемпионом (прим.ред.‒ Счёт их противоборства 21-15 в пользу Лендла). И в какой-то степени он должен поблагодарить за это меня. Я его к этому направил.

• Я думаю, одна из серьёзнейших проблем сегодняшнего тенниса – демонстрируемое современными звёздами пренебрежение к истории игры ‒ отказ современных звёзд ценить достижения теннисистов прошлых лет. Если вы думаете, что я говорю о сёстрах Уильямс – вы правы, но это только потому, что они так много сделали для тенниса и так близко подошли к изменению игры в целом. Сделать этот последний шаг и войти в историю им мешает убеждение, что весь мир против них. Посмотрите, как различны поведение сестёр Уильямс и Тайгера Вудса (прим.ред.‒ Легендарный американский чёрнокожий гольфист), который действительно привнёс решающие изменения в мир гольфа – не только благодаря своему спортивному гению, но и близости к традициям игры. Как легко он сближается с такими чемпионами прошлого, как Джек Никлас и Арнольд Палмер (не волнуйтесь, Винус и Серена, я не прошу вас быть со мной милыми).

• Как вы уже, наверное, поняли, в моей теннисной карьере у меня было несколько заклятых соперников (включая меня самого), но никто не выводил меня из себя так, как Брэд Гилберт (американский теннисист в последствии ставший известным тренером автор книги «Победа любой ценой»; на 2 года моложе Макинроя).

Чем же он так действовал мне на нервы? По большей части всё сводилось к одному: мне никогда не встречался другой теннисист, от поведения которого на корте буквально исходил негатив. Он ни капли не уступал ослику Иа. Уже при выходе на корт он был мрачнее тучи. И он не успокаивался до тех пор, пока не доводил до такого же состояния и соперника. Казалось, что это и был его план на игру. Он выходил на корт с таким видом, будто он собирался устроить себе харакири прямо во время разминки. А ещё он постоянно отпускал комментарии во время игры, приходя в бешенство при розыгрыше буквально каждого очка (как будто кому-то было не всё равно) и оправдывался за каждую сделанную им ошибку.

А с другой стороны, он умел играть. Он был куда более сильный теннисист, чем принято было думать. Он был из тех игроков, которые любили качать. Вторая подача у него никуда не годилась, игра с лёта была неуверенная, тем не менее, ему удавалось возвращать все мячи. Он отбивал мяч, ты подходил к сетке, и тогда он пытался тебя обвести. Такой стиль игры отражал его характер: он разрушал твою игру, высасывая из тебя все силы. Когда ты играл на своём уровне, ты не проигрывал, но нужно было быть начеку, чтобы не дать ему затянуть себя в болото своей игры.

Уверен, что Гилберт выиграл множество матчей за счёт нарушения правил поведения. Есть люди, которые питаются отрицательными эмоциями. Долгое время я и сам был таким. Я не мог получить удовольствие от того, когда всё было в порядке.

Он словно стал кривым зеркалом, которое отражало моё самое уродливое обличье.

• Беккер (Борис Беккер ‒ немецкий теннисист, 6-кратный победитель турниров «Большого шлема»; на 8 лет моложе Макинроя) был здоровяк с мощной подачей, он намеренно давил на соперника. Он всегда ходил, выпятив вперёд грудь, как бы говоря: “Вам повезло, что мы проиграли Вторую мировую”.

Дело не только в том, что у него была сильная подача, а в том, что он умел подавать очень точно по месту. В «Уимблдоне» у Каррена (Кевин Каррен ‒ 4-кратный победитель турниров «Большого шлема») подача была просто очень сильной, но у этого парнишки подача была более сложной, он её подкручивал, её было сложнее прочесть – она была более непредсказуемой. К тому же к подаче добавлялись и его уверенный вид, и безумная готовность бросаться за мячами (хорошо быть подростком!). А ещё он очень даже неплохо играл с задней линии. Беккер был просто каким-то феноменом с точки зрения физической формы. Для парня в таком юном возрасте у него были невероятно длинные ноги – меня это просто изумляло.

• У меня с Гораном (Иванишевич хорватский теннисист, победилеть «Уимблдона-2001»; на 12 лет моложе Макинроя) долгая история взаимоотношений. Впервые мы сыграли в начале девяностых, когда его карьера только начиналась, а моя была на закате. Его сильнейшая подача левши – он подавал из какой-то странной полусогнутой позы и вкладывал в удар всю свою мощь – была краеугольным камнем его игры, и когда у него шла подача, ни я, ни кто другой были не в состоянии с ним совладать. И с задней линии, и с лёту он играл сильно, но нестабильно. Этот высоченный хорват был одним из немногих игроков, которые в матчах со мной имели в активе больше побед, чем поражений.

Но мне он нравился. Мне нравились такие люди, как он: эксцентричный, прямой, вспыльчивый и не без причуд. Наверное, типичный левша. Характер у него был таким же, как и удары с задней линии ‒ неровным. В 1991 году мы играли вместе пару на «Уимблдоне», и я так и не понял, как же так произошло, что мы вели с перевесом в сет и брейк, а потом он будто выключился, и в результате мы проиграли.

В своей пресс-конференции после победы над Хенманом (полуфинал «Уимблдона-2001»), всё ещё уязвлённый моими комментариями к матчу с Сафиным (которые я сам к тому моменту благополучно забыл), он высказал всё, что обо мне думает.

“Джон Макинрой был моим кумиром”, – сказал он, – “Он был теннисистом, на игру которого я всегда любил смотреть, но как человек мне он никогда не нравился. Он сказал, что я владею всего одним ударом. Получается, или я гений, или же мои соперники не умеют играть. Он несёт бред. А кому нужен сейчас Джон Макинрой. Он идиот”.

Я был ошеломлён.

О профессиональном теннисе

С середины 70-х до середины 80-х профессиональный теннис переживал бум, какого не было ни до этого, ни после. Деньги вокруг игры крутились невероятные, да и сама обстановка была зажигательной. Начиная с Бьорна Борга теннисисты стали чем-то больше чем спортивными звёздами. В те времена, даже рок-музыканты мечтали о том, чтобы стать теннисными профессионалами.

Мир сильно изменился в 1960-е, а конкретно теннисный мир – в 1968 году, когда впервые в истории профессионалам разрешили принимать участие в тех же самых турнирах, что и любителям. И деньги потекли рекой.

Одна из причин, почему я любил играть пару, заключалась в том, что это помогало мне оправиться от нелёгких поражений в одиночке. Когда в том году (1979) мы с Питером Флемингом победили Брайана Готфрида и Рауля Рамиреса и выиграли наш первый «Уимблдон». К тому же было ощущение, что мы вносим свежую струю в парный турнир – он стал хиреть, так как топ-игроки (Борг, Коннорс, Герулайтис и Вилас) воротили от него нос.

Пара отнимает время, требует навыков, отличных от игры в одиночке, и плохо оплачивается – вот три причины, по которой парный турнир в наше время (к сожалению) всё более уходит в тень.

Странная штука – дружба в мужском теннисном туре. С одной стороны, парни стремятся оставлять соперничество на корте – вы можете биться до смерти, но стоит вам пожать друг другу руки, как вы способны вместе отправиться развлекаться.

Тем не менее, где-то глубоко кроется убеждение: в туре человек человеку – волк. Вы можете быть дружелюбны вне корта, но раз вы делите один и тот же доллар, то всегда чувствуете: нельзя терять бдительность. Это скрыто за семью замками, но реальность такова: каждый сам по себе.

Профессиональный теннис того времени во многом отличался от нынешнего. Конечно, сейчас гонорары выше, но то же самое можно сказать и о других видах спорта. Я никогда не жаловался (и не жалуюсь) на гонорары. До сих пор помню, как осенью 1978 года мне впервые заплатили за серию выставочных матчей, как раз после того, как я стал профи. Я играл с Илие Настасе в шести городах Голландии и заработал 11 тысяч долларов за шесть дней. Это казалось целым состоянием!

Мне кажется, что сейчас теннис стал бизнесом, из которого вынули душу. Сейчас же каждый из теннисистов первой десятки – это передвижной концерн. Это и тренер, и те, кто должен водить игрока за ручку – диетолог, наставник, друг, любимый человек. В 70-80 годы мало кто мог позволить себе личного тренера.

Теннис, в который играют в наши дни, я называю “игрой ленивых”. Ребята полагаются на мощные подачи и зубодробительные удары, но в их игре практически отсутствуют мышление, стратегия или страсть, по крайней мере, такое создаётся впечатление. В основном, поэтому никто сейчас всерьёз и не доминирует. Есть куча талантов. Только взгляните на таких игроков, как Ллейтон Хьюит, Густаво Куэртен, Евгений Кафельников и Марат Сафин. Есть ли у кого-нибудь страсть Коннорса, самоотдача Лендла или харизма Борга? Я таких не знаю, во всяком случае ‒ пока (прим.ред.‒ Написание книги было завершено в 2002 году).

Сегодняшние звезды тенниса, как женщины, так и мужчины, стали больше, сильнее, быстрее, и главное, куда выносливее, чем раньше. Комбинация физической формы и новых ракеток привела к тому, что я остался позади. Мастера деревянных ракеток двигались вперёд – к вымиранию.

О своём характере и скандалах

С самого начала, как только я, возникнув ниоткуда, вышел в 18 лет в полуфинал «Уимблдона» я был "плохим мальчиком" в глазах публики. Мои друзья по мужскому туру называли меня “Junior” ‒ Младший (мой отец Джон Патрик Макинрой ‒ Старший). Для публики я был “Super-Brat”, McBrat (прим.пер.‒ Brat ‒ испорченный ребёнок), McNasty (прим.пер.‒ Nasty ‒ противный) ‒ все эти и прочие насмешливые прозвища ‒ или просто “Джонни Мак” ‒ всеобщий плохой брат или сын или кузен или сосед, тот, которого люди просто обожали ненавидеть.

Теннисисты часто устраивали выходки и до меня, кричали на судей до меня: Панчо Гонсалес, Илие Настасе, Джимми Коннорс, но никто не делал этого как делал это я.

Я понял, что прославился, когда Илие (Настасе) как-то объявил публике: “Он хуже меня и Коннорса вместе взятых”. Вот это был комплимент!

Я много чего наговорил, но мне хотелось бы думать, что всё это было цензурно. Я избегал грязных слов.

Затем, в какой-то момент я перешёл эту линию. На это были причины – причины, а не оправдания – и я поговорю о них попозже. Но вот в чём суть: как только я начал перегибать, меня надо было дисквалифицировать.

На самом деле меня дисквалифицировали только дважды за всю карьеру – и один из них за то, что я опоздал на парный матч.

Некоторые игроки в туре решили, что я просто не в своём уме – они как-то странно на меня смотрели и по этим взглядам я понимал, что они обо мне думают. Других это, напротив, раздражало. Как-то, играя пару, я стал задирать Хэнка Файстера и Виктора Амайю и Файстер сказал: “После матча я с тобой разберусь”. Дело в том, что рост Файстера 190 см, а Виктора Амайи –под два метра! Я понял, что выбрал неподходящих объектов для своих словесных упражнений.

Коннорс всегда умел включать и отключать своё раздражение, что меня поражало. У меня злость шла всегда по нарастающей.

• Я плохо себя вёл на «Уимблдоне» и раньше. Я уже был “Super-Brat” (чрезвычайно испорченный ребёнок). А «Уимблдон-1981» сделал меня скандальной знаменитостью.

Том (Галликсон) был довольно-таки упорный соперник на траве. …Я не мог расслабиться, когда повёл в счёте: демоны в моей голове так и кишели (прим.ред.– Это матч проходил 22.06.1981г. в первом круге «Уимблдона»). Когда Галликсон повёл во втором сете 4:3 после неудачного решения линейного судьи не в мою пользу, я сломал свою ракетку (Wilson Pro Staff), и Джеймс (Эдвард Джеймс судья на вышке) сделал мне замечание.

А потом линейный судья определил, что моя подача ушла по длине, в то время, как я ясно видел поднявшееся облачко мела. Тут я швырнул свою новую ракетку и выкрикнул фразу, которая была родом из Квинса, но впоследствии обошла весь мир:

– Мужик, да не может быть, что ты это всерьез!

Я прервал игру, подошёл к мистеру Джеймсу и спросил его, видел ли он взлетевший мел.

– Да, там был мел, – ответил Джеймс, – Но этот мел взлетел, когда мяч приземлился за линией (прим.ред.‒ В принципе такое может произойти за счёт потока воздуха, следующего за мячом).

Я закатил глаза, покачал головой и пошёл к задней линии, чтобы продолжить игру. Но затем при счёте 1:1 в третьем сете Галликсон при подаче не попал в квадрат, но судьи промолчали. После того как мы разыграли очко (моё возмущение росло с каждым ударом) я спросил Джеймса, не заметил ли он случайно, что подача была в ауте.

– Подача попала в квадрат, мистер Макинрой, – ответил он.

– Ёлки, тупее вас на всём свете нет! – выкрикнул я. Ещё один колоритный штришок северо-восточного Квинса.

Джеймс записал что-то в своём блокноте и поднял глаза.

– Я снимаю с вас очко, мистер Макинрой, – сказал он.

Мистер Эдвард Джеймс никогда не был в Квинсе. Как впоследствии оказалось, он записал вместо “ёлки” “ёб ты”. Отсюда следовал штраф очком за “непристойное оскорбление”. Тогда я, конечно, этого не знал и побагровел. Я потребовал вызвать рефери. Вышел рефери Фред Хойлс ‒ фермер из Линкольншира.

К месту или нет, я сравнил происходящее на корте со скотным двором. Потом я указал на Джеймса и закричал – достаточно громко, чтобы меня услышали и телезрители, и большинство зрителей на трибунах:

– Вы же не собираетесь снимать с меня очко за то, что этот парень некомпетентный осёл!

После матча я был оштрафован на 750 долларов за оскорбление и на ту же сумму за неподобающий спортсмену комментарий в адрес судьи. Меня предупредили, что в случае моего дальнейшего “неподобающего поведения”, я буду оштрафован на 10 тысяч долларов и, возможно, отстранением от турнира. Поверьте, мне было стыдно. Мне бывало ужасно стыдно каждый раз после того, как я выходил из себя, кроме тех редких случаев, когда я считал, что мой оппонент получил по заслугам. Но это действительно были редкие, очень редкие случаи. Я тысячи раз извинялся перед судьями и игроками (прим.ред.– Макинрой выиграл этот матч 7:6; 7:5; 6:3, а замет и турнир).

• Таких матчей, как с Родом Фроули, я боялся больше всего – это был матч (полуфинал на том же «Уимблдоне-1981»), который я был обязан выигрывать, иначе буду выглядеть просто посмешищем (прим.ред.‒ На тот момент австралиец Фроули был 110 в рейтинге АТР). Как только я предъявлял претензии линейному судье – я делал это чаще обычного, он тут же жаловался судье на вышке, офицеру Королевских ВВС Джорджу Грайму. Мы сыграли упорный первый сет (гораздо упорнее, чем мне бы хотелось), и после очередного возгласа “Аут” моё терпение лопнуло.

– Ты позор человечества! – закричал я. (Не всем репликам суждено было стать бессмертными).

– Замечание, мистер Макинрой, – объявил офицер Грайм.

– Но я имел в виду себя, господин судья, – попытался я оправдаться. По правде говоря, я понятия не имел, кого именно я имел в виду.

Я выиграл матч в нервных трёх сетах, и тут полученное мной предупреждение стало реальностью: я был оштрафован на 10 тысяч долларов за неподобающее поведение. (Впоследствии я подал апелляцию и выиграл).

Вскоре у лондонской жёлтой прессы был ещё один знаменательный день. Вышла новость, что впервые за сто лет «Уимблдон» решил не давать автоматическое членство во «Всеанглийском клубе» чемпиону в мужском одиночном разряде мистеру Макинрою “за его неподобающее поведение и эксцентричные выходки во время турнира” (прим.ред.‒ В дополнение к своим выходкам на корте, Макинрой отказался присутствовать на официальном обеде в честь победителей «Уимблдона»).

• «Stockholm Open» (Открытый чемпионат Стокгольма) – это турнир, на котором я одержал мою первую большую победу над Боргом в 1978-м. Тогда я выиграл этот турнир и в следующем году тоже, а теперь я возвращался туда (1984г.) первой ракеткой мира.

На турнире я был постоянно на взводе, особенно, когда попадал в сложные ситуации, и раздражение начинало вырываться наружу. Мой полуфинальный матч против Андриса Яррида был сложным, в третьем сете у него был матч-пойнт.

Кто, ради Бога, этот Андрис Яррид? И что он тут делает с матч-пойнтом против меня? С этим я как-то сладил, но затем, когда последовал выкрик лайнсмэна, который казался не совсем правильным, я взорвался.

Я назвал судью на вышке “уродом”. Он наложил на меня штраф 700 долларов. Я запустил мяч в трибуны – ещё 700. Затем я расплющил ракеткой банку с содовой. За это ещё 700. Плюс, в качестве бонуса, я окатил содовой короля Швеции, который сидел в первом ряду ‒ это бесплатно (прим.ред.‒ Он ракеткой снёс всё со столика с напитками. Осколки стекла и содовая полетели на первый и второй ряды зрителей, среди которых сидел и король Швеции Карл XVI Густав. К счастью для Макинроя, Его Величество отделался лёгким испугом).

У меня как-то получилось выиграть матч – и победить Виландера в финале на следующий день. Но, я понимаю это как сейчас, я просто напрашивался на дисквалификацию. Но меня не дисквалифицировали.

Почему они этого не сделали? Ответ прост, но не так очевиден: им нужно было создать шоу, а моё присутствие обеспечивало заполняемость трибун. Это происходило турнир за турниром: я бесился, судья наказывал меня предупреждением, штрафным очком, может быть ничтожным штрафом или двумя (в год, когда я заработал 2 миллиона долларов, 7 сотен были просто карманные деньги), и жизнь (как и матч) продолжалась. Если я отправлялся домой, они теряли деньги. Это знали директора турниров, это знали судьи (которых оплачивал турнир), это знали лайнсмэны. Знал это и я. Система позволяла мне все больше и больше и – даже если кому-то казалось, что я торжествую по этому поводу, ‒ нравилось мне это все меньше и меньше.

Так как организаторы не рискнули меня дисквалифицировать, ATP отстранила меня от соревнований на 3 недели. Сначала собирались на 6, но затем они сказали, что если я соглашусь не играть в это время выставочные матчи, они сократят срок до 21 дня (если я мог играть выставки, отстранение было слабым наказанием). Даже ассоциация теннисистов профессионалов не хотела расстраивать самого большого слона в посудной лавке.

• На турнире в Хьюстоне (1986г.) я был вымотан переездом и не уделял внимание своей физической форме. В первом круге я выплеснул всю свою усталость на корт и сцепился с польским ветераном Войтеком Фибаком (34 года).

Это был очень толковый, опытный игрок, очень ушлый в психологических играх – на семь лет старше меня. Он отлично играл в том матче, но мне казалось, что он ещё и манипулирует судьёй на вышке в стиле Джона Ньюкомба, воспользовавшись его подходом “убийственной вежливости”, чтобы настроить против меня публику. В конце концов, я не выдержал и набросился на него, облив его с головы до ног потоком непристойностей.

Я полностью потерял над собой контроль. На тот момент мне бы пошло на пользу, если бы меня отстранили от участия в турнирах. А вместо этого я манипулировал правилами таким образом, что я нарочно нарывался на отстранение тогда, когда мне нужен был перерыв.

По правилам тебя отстраняли в том случае, когда штрафы переваливали за определённую сумму: первоначально это было 7 тысяч 500 долларов. Поэтому я накапливал несколько штрафов, а потом решал: “Ладно, сейчас у меня штрафов на 6 тысяч 800 долларов, так что если меня на этой неделе снова оштрафуют, меня отстранят от игры на 21 день”.

Но в графике у меня были и выставочные матчи, поэтому я продолжал их играть. Именно тогда руководство АТР тура осознало, что им нужно немного закрутить гайки. Первоначальное отстранение было сроком 21 день, но если игрок в этот период продолжал участвовать в показательных матчах, отстранение удлинялось в два раза, т.е. составляло 42. В результате я стал более осторожным, однако это по-прежнему оставалось для меня игрой – и не только для одного меня.

Когда у меня только начались мои срывы – такие, как тот, что случился у меня в матче с Фибаком, я искренне раскаивался, но был не в состоянии что-то изменить. Я не мог или же не слишком хотел что-то в себе менять.

• Во втором сете матча (1/8 финала «US Open-1987») с Живойновичем (прим.ред.‒ Слободан Живойнович ‒ сербский теннисист, победитель «US Open-1986» в парном разряде) были как раз такие моменты. После второго удара за заднюю линию, который не заметил лайнсмэн, я закричал что-то непристойное, и судья на вышке сделал мне замечание. Живойнович сделал брейк, мы пошли меняться сторонами и я сообщил судье, в своих обычных выражениях, что я думаю о судействе в матче.

Штрафное очко. Живойнович подал три пушечные подачи (всё, что ему было нужно) и сделал счёт 5:5.

Я всё ещё кипел, и когда закончил свой гейм двойной ошибкой (теперь я отставал в сете 5:6), то проходя мимо судьи, высказал ему всё ещё раз. Но окончательно меня взбесил микрофон, который оператор «CBS» (американская радио- телевещательная сеть, в которой со временем комментатором стал Макинрой) протянул к судейской вышке во время моей речи. И я задал жару этому оператору, а заодно и всей Америке – ёмко и кратко, как раз для телерепортажа.

Я выставлял себя полной “задницей” множество раз, но сейчас умудрился упасть ещё ниже – за полторы минуты перехода я выругался около шести раз, и каждое ругательство тянуло на полновесный штраф. Я говорю “около”, потому что, честное слово, я ни разу не смотрел запись, а тогда не считал.

‒ Штрафной гейм мистеру Макинрою. Гейм и второй сет Живойновича, счёт 7:5, – объявил судья.

Я остановился и задумался на мгновение. Я уже прошёл три этапа: предупреждение, штрафное очко и штрафной гейм. Следующим было удаление. Я вспоминаю этого судью – Ричарда Ингса, молодого человека двадцати двух лет с австралийским акцентом – со смешанными чувствами. С одной стороны, он был столь любезен, что объединил все мои оскорбления в одно, хотя мог бы удалить меня уже после второго ругательства. Уверен, он хотел сгладить ситуацию так, как это только возможно.

С другой стороны, он действовал так же, как большинство судей, которые судили меня – мягко. Ещё раз скажу, гораздо лучше было бы, если бы меня удалили в первый же раз, когда я слетел с катушек. Вероятно, потом это случалось бы гораздо реже, если бы вообще случалось. Но дело в том, что организаторы не хотели терять выручку от продажи билетов, в их задачи не входило воздавать мне по заслугам. К тому же, если я набирал слишком много штрафов, я пропускал следующий турнир, и это вредило именно турниру, а не мне.

После «US Open-1987» меня оштрафовали на 7500 долларов за мою речь во время матча с Живойновичем (плюс 350 долларов за испорченный ранее на турнире мяч). Так как в этом году я уже был оштрафован на 18000 долларов, это привело к отстранению от участия в турнирах на два месяца. Сумма моих штрафов за всю карьеру составила 80500 долларов, и почти половина – 38500 долларов – приходится на этот ужасный 1987 год.

• Как только в 1985 году Борис (Беккер) ворвался на теннисную арену, он получил в раздевалке репутацию игрока, который всякий раз разражается кашлем в ключевые моменты матча, например, когда ты подаёшь на брейк-пойнте, или когда ему самому нужно подольше отдохнуть перед своей подачей. Борис был рослым парнем, с широкой грудью, его кашель был глубоким и звучным – такой звук было трудно игнорировать.

То же самое происходило в Париже («Paris Open»), и перед полуфиналом (6.11.1989г.) я решил угостить Бориса его же стряпнёй. Игра началась, и как только Борис начинал кашлять, я отзывался ещё более громким и долгим кашлем. Возможно, это было по-детски, возможно, я делал это ещё из-за того, что Беккер сейчас был второй ракеткой и обошёл меня в рейтинге на две позиции. Кроме того, кашель был для меня просто новым способом досадить противнику, заменой обычных стычек на переходах. Я хотел преподать ему урок.

Разумеется, это имело эффект бумеранга. В одном только первом сете я передразнивал Бориса раз десять, и, как я это умел, настроил публику против себя: каждый раз, когда я кашлял, меня захлопывали и освистывали. Когда первый сет подходил к концу, Борис сказал мне на переходе:

‒ Довольно, Джон, отстань от меня. Я простудился.

‒ Ты простужен все эти четыре года, – ответил я.

Публика была против меня, Борис обозлён и теперь старался изо всех сил – я отлично подготовил почву для того, чтобы продуть матч. Это и произошло – я проиграл в трёх сетах.

В номере отеля Татум набросилась на меня:

‒ Как ты мог так издеваться над ним?

‒ Ты на моей стороне, или как? – отозвался я.

Думаю, я знал, что она не на моей стороне.

Но хотя я был уверен в своей правоте, в тот момент я решил не идти на принцип, а уступить своей жене. Я пошёл к Борису в номер – он жил в том же отеле – и извинился.

‒ Слушай, Борис, – сказал я, – прости меня. Всё произошло в горячке матча.

Борис был безупречно вежлив:

‒ Понимаю, – ответил он. – Всё забыто, не думай больше об этом.

• В январе 1990 года я играл в четвёртом «Australian Open» с Микаэлем Пернфорсом (шведский теннисист).

Мы обменялись сетами. В начале третьего сета я был не согласен с решением линейного арбитра-женщины и подошёл к ней. Я ничего не говорил, а только пристально смотрел на неё, подкидывая мячик на ракетке.

‒ Замечание по поведению, мистер Макинрой, – объявил судья.

Это решение показалось мне спорным, и я несколько минут препирался с арбитром, но тот победил. Я успокоился и выиграл третий сет.

Я подавал в четвёртом сете при счёте 2:3, и мой форхенд не попал по ширине. Послеполуденный австралийский зной был невыносим – температура корта была 135 градусов (57 о C) – и я рассвирепел. Я врезал ракеткой по корту. Обод треснул.

‒ Сломанная ракетка, мистер Макинрой, – объявил судья. – Штрафное очко.

Мой гнев ещё не утих. Я подошёл к судье и минуты две изливал ему свои чувства, затем потребовал супервайзера турнира. Материализовался супервайзер (Кен Фаррар) и спокойно сказал, что сломанный обод автоматически означает штраф. Так же, как и порча покрытия. Когда супервайзер пошёл назад, я крайне грубо и очень громко выругался.

Зрители разинули рты – мистер Макинрой превзошёл сам себя.

‒ Словесное оскорбление, – произнёс судья. – Дисквалификация. Гейм, сет и матч – мистер Пернфорс.

Это была всего вторая и последняя дисквалификация за мою карьеру (первая была за опоздание на парный матч на Чемпионате Америки 1986 года). Я также вошёл в историю как первый игрок, дисквалифицированный на турнире «Большого шлема» в «Открытую эру».

(прим.ред.‒ За свою профессиональную карьеру Джон Макинрой был оштрафован на 100 тысяч долларов. Это самая большая сумма штрафов за всю историю тенниса).

Мы с Питером Флемингом застряли в пробке и нас дисквалифицировали с парных соревнований за опоздание на каких-то пару минут. Это было последним кошмарным доводом в пользу моей теории, что все были против меня. Все они хотели поиметь меня, начиная с самого первого турнира – в Страттон-Маунтине (в 1986г.). У меня было чувство, что они противятся моему возвращению в тур.

• С фотографами, я всегда следовал правилу: “Не бей его”. Можно делать что угодно: плевать, бросать песком, ругать на чём свет стоит, главное – его не бить, иначе тебя засудят.

О супружеской жизни

Я ещё не усвоил урок (1984г.): если хочешь быть с известной, красивой женщиной – этому есть своя цена. Нельзя ожидать, что она будет всё время сидеть дома и предаваться с тобой любви, когда пожелаешь! Отношения – это улица с двусторонним движением.

• Я был счастлив – у меня было чувство, что я нашёл свою вторую половину, свою спутницу жизни (1985г.). Татум ездила со мной, и первые несколько месяцев мне казалось, что я не отдам не то, что ни одного матча – ни одного сета! (прим.ред.‒ Татум О’Нил ‒ самая молодая обладательница премии «Оскар» в 1974г. – за фильм «Гениальные аферисты». На 4 года моложе Макинроя)

Она была актрисой, её родители были в разводе, она была слишком юной и без высшего образования.

Выяснилось, что ему (папарацци) платили за то, чтобы он был первым, кто бы заснял Татум с новорождённым. Я спросил, сколько же ему заплатят, если он сделает снимки? “50 тысяч долларов”, ‒ ответил он. Тогда я заключил с ним сделку. Я предложил ему: “Слушай, давай я разрешу тебе сделать фотографии, а ты мне отдашь 25 тысяч долларов. Иначе я сам опубликую фотографии бесплатно”. Всё вышло, как он и говорил. Он сделал пару снимков через несколько дней после рождения Кевина и ограждал нас от всех остальных папарацци. Половину из его гонорара я пожертвовал на благотворительность: по крайней мере, я был доволен, что ему не досталось всей суммы, и что из этой неловкой истории вышла хоть какая-то польза.

Кевин Джек Макинрой родился 23 мая 1986 года в больнице Сент-Джон в Санта Моника. Этот день, и вообще весь этот период, был самым счастливым в моей жизни. Ничто не сравнится с рождением первого ребёнка.

Внезапно теннис перестал быть для меня всем в жизни.

Мы обвенчались первого августа 1986 года в римско-католической церкви Св. Доминика, возле моего дома в Ойстер Бэй.

Вместо того, чтобы отправиться в свадебное путешествие (Бог свидетель, без этого молодожёнам не обойтись), мы поехали на теннисный турнир (прим.ред.‒ Турнир «Volvo» в Стрэттон-Маунтин, штат Вермонт).

На Рождество мы всё-таки устроили себе медовый месяц и отправились на Гавайи. Наконец-то у меня появилось время оставить в стороне весь тот бред, который происходил с августа по ноябрь. Я словно сделал глубокий вдох и сказал себе: “Ладно, давай начнём новый год с новыми силами и уж тогда зададим жару”. Мы остановились в Оаху в доме одного японца, с которым я познакомился за игрой в гольф. 1-го января мы проснулись прекрасным гавайским утром: синий бархат неба и свежее дыхание ветра. И тут Татум повернулась ко мне и сказала: “Я беременна”. “И 1987 туда же, что и предыдущий год!” – мрачно сказал я.

Между нами выросла стена. Дело было не только в бестактности моего ответа. Мы оба знали, что за ним стояло: сезон 1986 года прошёл для меня впустую, и я не мог позволить себе потерять ещё один.

Мы не собирались сразу же заводить ещё одного ребёнка, но и не особо старались предохраняться. Мы были ещё детьми – в чём-то взрослее своих лет, в чём-то совсем неопытные. Татум совсем недавно, в ноябре, исполнилось 23 года, а мне было 27. Кевин появился только после полугода наших усилий, поэтому у нас в головах прочно засело убеждение, что завести ребёнка для нас очень, очень непросто.

Если посмотреть с другой стороны, год был прекрасный – 23 сентября (1987г.) родился Шон Тимоти Макинрой. И с этой точки зрения двухмесячная дисквалификация была желанным отпуском по уходу за ребёнком. Это был короткий период спокойствия в нашей всё более бурной жизни. Теперь в доме было двое малышей – один младенец, другой только-только начинал ходить.

10 мая 1991 года Эмили Кэтрин Макинрой появилась на свет. Первое, что мы подумали: “Превосходно – у нас теперь два мальчика и девочка.

Может, мы были слишком испорчены. У нас было больше, чем достаточно, денег и славы, мы наслаждались всем, что они нам давали. Одновременно мы стремились жить, как нормальные люди, но это было попросту невозможно. Казалось, в доме никогда не было покоя. Слишком часто мои выходки на корте огорчали Татум и ставили её в неловкое положение – и по мере того, как напряжение в доме росло, эти выходки становились всё отвратительнее. Мне казалось, я нашёл выход – в марихуане. Я думал, это поможет мне расслабиться и лучше разобраться в своей жизни. К сожалению, эффект часто бывает обратным.

Всё было очень запутано: мы оба старались быть хорошими родителями и хорошими супругами, но её карьера переживала период затмения, а моя шла на закат – трудно быть снисходительным к другому, когда у самого проблем выше крыши. Мы любили своих детей, но нам всё труднее и труднее было заставлять себя быть добрее друг к другу.

Наше отчуждение только возросло, когда заболел пятилетний Кевин.

Сначала мы подумали, что у него серьёзное отравление, но потом оказалось, что это редкая детская болезнь – аллергическая пурпура. Шесть недель он не ходил в школу. Это было жуткое время, казалось, оно должен было сблизить нас с Татум, а вместо этого мы всё больше и больше отдалялись друг от друга. Я был сбит с толку и забеспокоился.

Татум не оставила мечту о возрождении своей актёрской карьеры. В сентябре 1992 года корреспондент спросил её о планах на будущее, и она сказала:

‒ Думаю, когда Джон завершит карьеру, он станет заботиться о детях, а я буду сниматься в двух картинах одновременно, буду сама выбирать сценарии и работать с кем хочу, наши дети пойдут в прекрасную школу, и мы будем жить долго и счастливо.

Я хотел помочь Татум осуществить её мечту, но нам следовало бы обсудить её воплощение. Эта мечта во многом совпадала с моей – безусловно, я хотел бы заботиться о детях гораздо больше, чем мне удавалось до этого – но Татум не учла, что по натуре я непоседа. Да, моя карьера в профессиональном теннисе подходила к концу, но я не хотел сидеть без дела, и если дело требовало поездок – что ж, так тому и быть. Если в вашу кровь проник этот вирус – если вы привыкли ездить по свету и чувствовать себя важной фигурой – не знаю, сможете ли вы когда-нибудь остановиться.

Я бы научился ценить свой дом, будь он счастливым. Но счастье давно его покинуло. Спустя годы, с невыносимой ясностью видно раздражение и разочарование, которые проглядывают сквозь эту голубую мечту Татум.

Вернувшись с «Кубка Большого шлема» (1992г.), я сказал, что намерен жить в своей квартире, и если она действительно хочет разойтись, пусть съезжает. Она съехала. Всё было кончено.

Я задавал себе снова и снова один и тот же вопрос: “О чём я думал раньше? Если всё должно было так закончиться, почему я когда-то считал, что у нас всё хорошо сложится?”. Я не находил ответа, и это терзало меня. Говорят, любовь слепа – теперь-то я это понял. Раньше я думал, что Татум – необработанный алмаз, я ограню его и помогу засиять во всем блеске. Теперь это казалось ужасной глупостью.

Я никогда в своей жизни столько не плакал – как только я начинал обо всём этом думать, тут же подступали слёзы, и я не мог остановиться, пока не выплачусь.

Татум пыталась добиться полной опеки над детьми, обосновывая это моей эмоциональной грубостью – проблемами с темпераментом, как будто у неё самой не было таких проблем – и моими частыми отлучками по теннисным делам, что делало меня плохим отцом.

Я возражал, что хотя я и путешествовал по делам, я больше не играл в профессиональном туре. Я прекратил играть в туре не потому, что моя карьера была на закате, а потому что понял, что никак не смогу быть нормальным отцом для своих детей, если буду проводить вне дома тридцать недель в году.

• В восьмидесятые годы мне нравилась группа Патти Смит «Скандал». Её хит «Прощай» был тогда одним из моих любимых, и я знал, что недавно она выпустила сольный альбом, который разошёлся миллионным тиражом. Её голос казался мне сильным и сексуальным, я видел её клипы.

Она мне понравилась с первого взгляда. За годы своей славы и бесславия я научился безошибочно определять, кто передо мной: восторженный поклонник, человек, которому от меня что-то надо или некто, считающий меня придурком. Патти не принадлежала ни к одним, ни к другим, ни к третьим. Она была искренна, умна и сексуальна, но она была женщина, не девочка. За её плечами был жизненный опыт и знание – что почём. Кроме того, я рвался в музыканты, а в этой области Патти производила на меня глубочайшее впечатление.

В ту неделю мы с Патти сблизились навсегда, но постоянная физическая близость (которая, как я понял, просто необходима в отношениях), установилась не сразу. В конце концов, она жила в Топанга Каньон, а я жил на Сентрал Парк Уэст. Руби (прим.ред.‒ Дочь Патти Смит от первого брака) начала ходить в четвёртый класс начальной школы Топанга, а Кевин с Шоном были соответственно в третьем и втором классе в Тринити, в то время как трёхлетняя Эмили только-только пошла в детский сад в Родеф Шолом на Аппер Уэст Сайд (все остальные ‒ дети Макинроя).Внебрачные дети тоже всё усложняют. Но мы с Патти были намерены связать свои жизни друг с другом. Я твёрдо решил, чтобы буду ей верен. Мне казалось, что альтернативы этому просто нет. И пусть я даже стану аномалией в кругу женатых теннисистов-мачо, то так тому и быть.

В сентябре Патти и Руби переехали ко мне в Нью-Йорк. Мы были семьёй из четырёх, а периодически и из семи человек.

Чудом стало рождение 27 декабря Анны Смит Макинрой. За девять недель до окончания срока беременности Патти почувствовала боль в животе.

Анна родилась на семь недель раньше срока в разгаре самой снежной зимой в истории Нью-Йорка и провела первый месяц своей жизни в Леннокс Хилл.

Мы решили устроить очень маленькую свадьбу (начало 1997г.), пригласив только близких членов семьи и только тех друзей, которые смогут быстро приехать. И мы собрались пожениться на острове Мауи, на Гавайях, чтобы провести там медовый месяц.

Теперь, когда мы были женаты, все наши дети большую часть времени жили с нами.

28 марта 1999 года в больнице Ленокс Хилл у нас родилась здоровая девочка Ава Чарли Макинрой весом 7 фунтов 11 унций. Теперь в нашей семье стало 8 человек (прим.ред.‒ Трое от первого брака. Это Кевин, Шон и Эмили. Двое от второго: Анна и Ава. И дочь Патти Смит от первого брака ‒ Руби).

О жизни после завершения карьеры

В 1993 году я, наконец, глотнул свежего воздуха и начал новую жизнь. Теперь, когда я был свободен от турниров, я мог посвятить своё время различным рискованным начинаниям, которые уже были у меня на примете. Одним из этих занятий было комментирование матчей.

Когда-то давно я дал зарок, что по окончании карьеры ни за что не стану комментатором и никогда не буду играть в ветеранском туре. Никогда не говори “никогда”.

• В начале года (1993г.) я рассматривал возможность стать тренером Андре Агасси, но меня смущало, что тогда останется мало времени для общения с детьми – теперь, когда я уже не играл, я имел возможность видеть их неделями без перерыва. Вопрос отпал сам собой, когда Агасси нанял Панчо Сегура. (Позднее после скорого фиаско с Серхи Бругейра, а затем с Борисом Беккером, я понял, что быть тренером, повсюду ездящим с игроком – это не моё. Я хорошо умею менять подгузники, но только не великовозрастным детинам).

• Ещё одним начинанием была музыка. В старшей школе я был впечатляющий (по моему мнению) гитарист, порой я присоединял свой голос к друзьям, которые объединялись в рок-группы. Когда я начал свою карьеру в туре, то был вынужден часами сидеть без дела в отелях по всему миру, и мне пришло в голову вновь взять в руки гитару.

Мои приятели-музыканты, и великие, и совсем неизвестные, часто заглядывали ко мне поиграть джем (прим.ред.‒ Музыкальное действие, когда музыканты собираются и играют без особых приготовлений и определённого соглашения), а я начал пописывать песни. Весной и летом я даже всучил несколько песен своим друзьям, которые работали в клубах Даунтауна (прим.ред.‒ Даунтаун ‒ центральная часть города, где расположены главным образом деловые объекты города).

• Группа Джона Макинроя: ваш покорный слуга в роли ведущего вокала и на ритм-гитаре, молодёжь Крис Скъянни на ведущей гитаре и Рик Новатка на ударных и, – только в этой поездке, – Матт Крамер на бас-гитаре – выступила перед четырьмя тысячами человек!

Это было отличное начало моей рок-н-рольной карьеры, и дела пошли ещё лучше, когда через пару дней мы стали всего лишь вторым исполнителем (после, хотите – верьте, хотите – нет, «Принца»), выступившим вживую в Ла Бандуш – большом парижском ночном клубе. К моему изумлению, во время нашего выступления на сцену запрыгнул сам Джо Кокер (английский певец, работающий в жанрах блюз и рок) и спел вместе с нами несколько песен.

Я не был уверен, что мы пробьёмся наверх, но воодушевился, когда Серджио Палмьери (директор международного турнира в Риме) организовал в июле для нашей группы двухнедельные гастроли по Италии. Деньги были не очень большие: шестнадцать тысяч долларов на четверых. Но это были деньги. Мы играли не бесплатно, а как настоящая группа, с серьёзным графиком: двенадцать концертов за четырнадцать дней в Сардинии и приморских курортах на западном побережье полуострова.

Я никогда не мыслил себя в роли ведущего гитариста или певца. Когда дело дошло до выступлений я, как в той шутке про невозможность одновременно идти и жевать жвачку, не мог сконцентрироваться на том, чтобы одновременно петь и играть на гитаре. Я задерживал дыхание, потом вступал не вовремя или не в тон музыке или брал неверную ноту.

В один прекрасный день она (жена Патти) мне сказала: “Знаешь, ты делаешь то, что должна делать я. Это не твоя работа, а моя. И у меня нет даже пяти минут подумать о своей работе, потому что тебя нет дома, и ты занимаешься пятнадцатью другими вещами”. Патти посмотрела мне в глаза: “Ничего не выйдет. Ты не сможешь продать море записей. И люди не решат вдруг, что ты великий музыкант. Настало время остановиться”.

Я посмотрел на себя в зеркало и понял, что она права. У меня по-прежнему есть гитары, я всё ещё порой импровизирую со своими друзьями, но с концертной деятельностью покончено раз и навсегда. Да, мир может вздохнуть с облегчением.

• Приближаясь к завершению карьеры теннисиста, я всё с большей ясностью понимал, что когда-нибудь, возможно, захочу открыть собственную галерею. Мне хотелось бы заняться этим бизнесом, но я не был уверен, что хочу связываться с куплей и продажей предметов, цена которых может резко подняться, а может и упасть, как кирпич с крыши. В 1992 году я купил жилой лофт (прим.ред.‒ Помещение заброшенной фабрики, переоборудованное под жильё) в старом здании чугунно-литейного завода на Грин стрит, в Сохо. Когда я стал жить один, я начал превращать этот лофт в галерею.

Хотя я и до этого покупал картины, я понимал, что у меня не получится с наскока преуспеть в содержании галереи. Я уже немного разбирался в живописи, но почти ничего не понимал в покупке и продаже предметов искусства. И вот в конце 1992 года Ларри Саландер предложил мне неоплачиваемую работу в галереях «Саландер – О’Райли» в Верхнем Ист-Сайде.

Нельзя стать гитаристом без знания базовых аккордов, нельзя стать галеристом без знания всей подноготной этого бизнеса.

• Если у кого-то и были сомнения, что моя профессиональная теннисная карьера закончена, то я развеял их в феврале 1994 года в Роттердаме на последнем, как оказалось, своём турнире. Там я проиграл в первом круге шведу Томасу Густаффсону, занимавшему на тот момент десятую строчку в рейтинге.

Но настоящее разочарование ждало меня в полуфинале парного разряда, где Борис Беккер попросту отбыл свой номер – и мы проиграли. Если бы я выиграл тот матч и следующий, то побил бы рекорд всех времён в парном разряде, принадлежавший голландцу Тому Оккеру (забавно, что чтобы достичь этого, в финале надо было бы побеждать голландскую же пару Пола Хаархуса и Якко Элтинха) (прим.ред.‒ Свой последний матч в парном разряде Макинрой сыграл в 2006 году, когда ему было 47 лет).

Мне было уже тридцать пять лет, и я на законных основаниях мог участвовать в соревнованиях для ветеранов и вскоре так и поступил, совершив свою первую поездку в Россию (1998г.) вместе с Боргом, Коннорсом и Виласом на турнир в Санкт-Петербург для четырёх игроков. Это была депрессивная и немного жутковатая поездка. Всё началось с того, что при посадке в салоне нашего самолёта «Аэрофлота» вдруг мигнули огни. Окончательное же отрезвление наступило, когда я обнаружил, что Эрмитаж, знаменитый художественный музей Санкт-Петербурга, не отапливается и изрядно обветшал, а вестибюль нашего отеля кишмя-кишит проститутками, более озабоченными тем, как бы им выбраться из России, чем возможностью подзаработать. Сам турнир был не менее странный. Казалось, организаторы не хотят пускать никого кроме своих друзей и членов их семей, отказывая в пропуске людям, которые стояли снаружи и могли себе позволить купить билеты. К сожалению, последних было не так уж и много. Мы играли в практически пустом зале (прим.ред.‒ На пресс-конференции Макинрой выразил недовольство не только холодом в Эрмитаже, но и неправильным произношением своей фамилии в России: Макинрой вместо Макинроу).

Намного успешнее прошёл мой первый ‒ хотя надо признать, что он был бесплатный – музыкальный концерт в Париже во время Открытого чемпионата Франции. Янник Ноа (французский теннисист ‒ победитель «Ролан Гаррос» в одиночном и парном разрядах) начинал свою собственную карьеру в качестве певца и автора песен (в дальнейшем его записи стали во Франции бестселлерами) (прим.ред.‒ 11 сентября 1992г во время первого выступления Янника Ноа в Нью-Йорке, Макинрой спел вместе с ним три песни).

• Ещё в 1993 году Джимми Коннорс организовал тур чемпионов для игроков старше 35, достигших высоких результатов в ходе своей профессиональной карьеры – тур, который ещё называют ветеранским. Джимми, который был совладельцем тура вместе с предпринимателем Рэйем Бентоном, в том году по-прежнему набирал очки в рейтинге АТР и даже в возрасте 41 года был непростым соперником, почти не потерял в скорости и по-прежнему безумно хотел побеждать. Соответственно первые несколько лет в туре ветеранов он направо и налево громил почти всех. А потом появился я. Первый раз я принял участие в турнире ветеранского тура в апреле 1995 года в Москве и выиграл.

• Это была моя первая давным-давно задуманная поездка в Южную Африку (октябрь 1996г.). Я приехал туда для выступления в ветеранском турнире, и со мной была Патти. Там также были Бьорн Борг и Янник Ноа, который – и в этом я думаю, была некая справедливость – и выиграл турнир. Патти, Бьорн со своей девушкой, Янник со своей тогда ещё женой и ещё несколько человек стояли в гостиной дома Манделы. Но он пожимал руку именно мне и говорил, какая это честь для него встретиться со мной.

• 1998 год выдался отличным, я обошёл Коннорса и выиграл больше всех турниров (ветеранских). Джимми это не понравилось. У нас с ним всегда были сложные сопернические отношения, начиная с нашей первой встречи в раздевалке «Уимблдона» и вплоть до сегодняшнего дня. Джимми – странный человек: сейчас он твой лучший друг, а через минуту уже с тобой не разговаривает. Он живёт своей жизнью, сумев избегнуть подводных камней, присущих жизни знаменитостей – по большей части ему удалось остаться вдали от света софитов и заработать при этом большие деньги (в 1997 году он в итоге за кругленькую сумму продал свою долю в ветеранском туре концерну «Интернэшнл Менеджмент Груп» (International Management Group), сохраняя, тем не менее, контроль над составом участников в тех турнирах, в которых он играл сам.

Наши разногласия дошли до точки в сентябре 1998 года на финале в Далласе в матче, который стал одним из самых интересных из всех сыгранных мной в ветеранском туре. Стояла жуткая жара, он вёл в первом сете 3:2. Мой мяч попал в аут, во всяком случае, так сказал судья на линии. Вы уже знаете, что случилось потом? Я подошёл к судье на вышке и повёл себя в своём репертуаре – согласитесь, это уже практически входит в цену билета. Публика даже разочаровывается, если я хотя бы раз не взорвусь за время матча (смешно то, что раньше меня штрафовали, когда я выходил из себя, а сейчас – если я не выхожу из себя). Но в данном случае я был искренне вне себя, так как Коннорс на том этапе был моим основным соперником, и мне совсем не улыбалось, чтобы он так влёгкую выиграл очко. Я настаивал на своём, но судья на вышке так и не присудил мне очко. И надо же было такому случиться, что как раз в тот момент, когда Коннорс уже вернулся на свою половину корта и приготовился подавать, кто-то выкрикнул:

– Джимми, играй честно!

– Кто это сказал? – заорал он в ответ.

Но никто не признался. Джимми кипел, а потом, походив минуту туда-сюда, бросая грозные взгляды на зрителей, предложил:

– Пусть тот, кто это сказал, поднимет руку!

Никто руку не поднял, и тогда руку решил поднять я. Мне просто хотелось подшутить (ну, для разнообразия), чтобы разрядить ситуацию, но Джимми почему-то не развеселился.

– Всё! – закричал он, – с меня хватит!

Он последовал к своему стулу, схватил сумки и прошествовал прочь с корта. Наступила мёртвая тишина. Никто не знал, что же делать дальше. Прошло несколько минут. В конце концов, судья на вышке сказал:

– Коннорс дисквалифицирован. Гейм, сет, матч – Макинрой.

Публика негодовала, но никто и не думал уходить. Все нервничали. И я не исключение. Я стоял и не знал, что делать. Мне не хотелось, чтобы всё вот так закончилось. Спустя несколько минут я снова услышал:

– Гейм, сет, матч – Макинрой.

Вся эта ситуация начинала меня раздражать. И тут какой-то парень из публики выкрикнул:

– Вот поэтому-то от тебя и ушла жена!

Я выругался. Ситуация выходила из-под контроля, но при чём тут я? Я взял микрофон у судьи на вышке и сказал:

– Послушайте, мне не нужна такая победа, я готов играть. Я официально заявляю, я не хочу, чтобы меня засчитали победителем из-за дисквалификации соперника. И я готов ждать, пока он не вернётся.

Джимми по-прежнему не было. Тем временем тот парень на трибунах продолжал оскорблять меня. Я подумал: “Нет, я не собираюсь это терпеть”. Я пошёл в раздевалку – Коннорс сидел на стуле. Я сказал:

– Джимми, что происходит? У нас бывали стычки и похуже. В чём дело? Он ответил:

– Да мне просто надоело. Я слишком стар для всего этого дерьма. Мне это попросту больше не нужно. Тогда я сказал:

– Слушай, ну давай не будем. Это же, прямо скажем, не «Уимблдон», это ветеранский тур!

Я напомнил ему, что нас ждёт три тысячи человек, которым не терпится досмотреть финал – не можем же мы их оставить практически ни с чем после каких-то 20 минут игры.

– Забудь, не пойду я играть.

Но я видел, что он начал слегка смягчаться. Я поуговаривал его ещё немного:

– Ну давай, Джимбо, пойдём на корт и сыграем! Он странно на меня посмотрел и сказал:

– Ладно, я буду играть, если ты выиграешь со счётом 6-3, 6-2. Что?! Услышать такое от самого Джимми Коннорса? Может, он хотел меня запутать? Я ответил:

– Забудь, пошли на корт играть.

На выставочных матчах и раньше бывало, что когда один из нас чувствовал себя неважно, первый сет в матче мы играли в полную силу, потом тот, кто выигрывал первый сет, проигрывал второй, а потом мы разыгрывали третий. Таким образом мы старались развлечь публику, чтобы у них не осталось чувства, что они зря пришли на матч. Ни у одного из нас не было ни малейшего желания просто выйти на корт и разыграть выставочный матч со счётом 6-1, 6-2. Нет, всё было по-другому. Мы по-настоящему боролись – мы играли. Но Джимми был неумолим. Он улыбнулся улыбкой азартного игрока.

– Хорошо, один сет выиграешь ты, один сет – я, но победа останется за тобой. Я не знал, что и думать:

– Слушай, давай просто сыграем, а?

Но он не ответил – просто взял сумку и зашагал на корт. Под громкие аплодисменты. Мы сыграли первый сет – дело дошло до тай-брейка, который остался за мной. Мы показывали очень даже неплохой теннис. Джимми вернулся в игру. Затем во втором сете он снова начал проигрывать. Он потерял концентрацию. Он даже не садился на перерыве при смене сторон, громко рассказывая мне:

– Я собираюсь слить матч, надоело, буду просто стоять, и делать двойные ошибки.

И все это слышали. Ужасно неловкая ситуация. А потом вдруг (вечно это “вдруг”) Джимми начал лупить удары на вылет, выигрывая очко за очком. Причём не то чтобы он прилагал какие-то особенные усилия – такое впечатление, что он внутренне поставил на матче крест, тем не менее, когда у него начали проходить удары, он вошёл во вкус. В итоге он выиграл матч на тай-брейке в третьем сете. Когда игра закончилась, я сказал себе: “Ни за что не пожму ему руку”. Но когда я поднял глаза, то увидел, что он уходит с корта, не предложив пожать руку мне! И здесь он меня переплюнул. А публика принимала всё это за чистую монету. Я так расстроился из-за произошедшего, что даже не пошёл на пресс-конференцию (опасаясь, что скажу что-нибудь, о чём потом буду сожалеть – т.е., например, расскажу, что случилось на самом деле) и сразу поднялся к себе в номер.

Мы с Джимми были главными козырями в ветеранском туре: многие годы Борг то участвовал в нём, то нет, но по большей части он был не в состоянии набрать свою прежнюю форму и выигрывать. Теперь же, когда Джимми тоже начал терять интерес (кроме того, ему вот-вот должно было исполниться 46), бремя ответственности за тур всё больше ложилось на мои плечи. Я не возражал стать гвоздём программы, да я и любил соревнования (а также деньги, которые они приносили), но в то же время я был обеспокоен. Мне казалось, что у этого тура есть будущее, что теннису необходим турнир, где могли бы встречаться ветераны. Однако когда набираешь людей в тур, очевидно, что далеко не все в нём будут спортсменами одного уровня. Я играл множество матчей против соперников, которых я побеждал, и которым было совершенно всё равно.

В этом году я ехал в «Уимблдон» с новой задачей. Наряду с TV обязательствами я собирался снова сыграть на турнире в миксте – впервые с 1979 года. Я был взволнован: ведь мне предстояло играть в паре с легендарной теннисисткой всех времён и народов – самой Штеффи Граф. Столько лет агент Штеффи говорил моему агенту о её желании сыграть со мной в миксте. Я же всегда отвечал:

– Если ей так хочется со мной сыграть, пусть сама мне и позвонит. За две недели до этого мы совершенно случайно столкнулись друг с другом на «Ролан Гаррос» в зале для игроков во время её финального матча с Мартиной Хингис, когда в игре наступил перерыв из-за дождя – я как раз его комментировал. Во время нашего разговора мать Штеффи, Хайди, сказала:

– Ты знаешь, Штеффи всегда мечтала сыграть с тобой в миксте на «Уимблдоне». – Штеффи, это правда? – спросил я.

– Да, – ответила она. Тогда я сказал:

– Хорошо, давай сыграем, но у меня два условия: давай постараемся сыграть как можно лучше и доведём дело до конца.

Казалось, что нашу игру предвкушали с большим нетерпением. Матчи в первых кругах шли при заполненном стадионе, зрители были полны энтузиазма, и мы играли на славу. В четвертьфинале мы встретились с Винус Уильямс и Джастином Джимелстобом, которые за год до этого выиграли два турнира «Большого шлема» в миксте. В первом гейме я подавал и заметил, что Винус стоит в корте на приёме. Меня это повеселило. В первом гейме я подал три невозвращаемых подачи: одну в корпус, другую глубоко по линии и третью прямо по средней линии. Я видел, что она хочет принять мою подачу с размахом и на смене сторон я даже похвалил её:

– Мне нравится, как ты стоишь на приёме, – сказал я ей, – может, встанешь ещё ближе? Теперь это развеселило и Штеффи.

Мы были так раскованы, что наряду с полной энтузиазма поддержкой зрителей, которые до отказа заполнили Центральный корт, это помогло нам выйти в следующий круг в двух сетах.

В полуфинале мы должны были играть с Йонасом Бьоркманом и Анной Курниковой. Все подходили ко мне – и знакомые, и незнакомые – взволнованные предстоящим матчем. В четверть шестого дня я вышел из будки «NBС» (мировая телевизионная компания с главным офисом в Нью-Йорке), ужасно огорчённый из-за того, как я тускло, как мне казалось, провёл трансляцию, но я сказал себе: “Послушай, забудь об этом. Подумай лучше о победе в ещё двух матчах в миксте на «Уимблдоне»”. И тут помощник продюсера передал мне записку, в которой было написано: “Позвони Штеффи”. Я позвонил ей из раздевалки. Её голос звучал несколько приглушённо:

– Джон, прости. Для меня это слишком большая нагрузка, да и сейчас уже чересчур поздно – я снимаюсь с игры.

Она сказала, что ей нужно поберечься для завтрашнего финала. Раз в жизни я даже не нашёлся, что сказать, я потерял дар речи. Пять минут я просто сидел, не в силах сказать ни слова. А потом начал злиться. День подходил к концу, и в раздевалке, кроме меня, было всего двое. Я повернулся к ним и сказал:

– Нет, вы только представьте, как эта стерва со мной поступила?! Этими двумя были Андре Агасси и его тренер Брэд Гилберт. Как оказалось, я многого не знал. Только позже мне стало известно, что эти двое, скорее всего, ещё до меня были в курсе решения Штеффи сняться с микса. Андре и Штеффи уже начали втайне встречаться и именно в тот день собирались поужинать вместе. Не знаю, перевесило ли её желание увидеть Андре желание играть в нашем матче, но раз они поженились (2000г.) и родили детей, я их – так уж и быть – прощаю.

• Великолепным днём, 10 июля 1999 года, я стоял перед 4000 человек на просторной лужайке «Международного зала теннисной славы» в Ньюпорте, на Род-Айленде.

Я был на седьмом небе от счастья с преисполненным чувством огромной благодарности. В этот день меня приняли в «Зал», и так как у меня всегда было очень острое чувство принадлежности к истории игры, этот день значил для меня не меньше, чем любой другой день в карьере.

Новый президент Теннисной ассоциации США Джуди Леверинг тоже присутствовала на церемонии в Ньюпорте. А два месяца спустя на пресс-конференции в «Теннисном центре Соединённых Штатов» во «Флэшинг Мидоуз» она назначила меня 37 капитаном команды Кубка Дэвиса США.

– Я думаю, что Джон на настоящий момент – лучшая кандидатура на пост капитана Кубка Дэвиса. Больше мне добавить нечего. Нет никого в мире, кто бы с большей страстью, чем Джон, относился к Кубку Дэвиса или к теннису вообще. Пожалуй, он лучший игрок Кубка Дэвиса во всей истории тенниса. Он выиграл 59 матчей и проиграл всего 10. Это выдающийся результат. Думаю, он добьётся не меньшего успеха и на посту капитана и будет трудиться с той же страстью и энергией, которыми он отличался, будучи игроком. Джон безусловно является самой запоминающейся фигурой в теннисном мире, самым ярким сторонником Кубка Дэвиса и тенниса. Думаю, всем этим и обусловлен мой выбор. Он уважительно относится ко всем теннисистам, ко всем, кто связан с теннисом. Я считаю, что это прекрасный выбор, как для Кубка Дэвиса, так и для тенниса вообще. Джон стал в один ряд с такими блистательными именами, как Билл Тилден, и Билл Талберт, и Тони Траберт, и Артур Эш.

Компания что надо, и я был преисполнен необыкновенной гордостью, что теперь я тоже стал одним из них.

Я не выносил того, что капитан не мог достаточно контролировать такие, казалось бы, банальные вещи как теннисные мячи или же тренировочные корты. Я хотел сам тренировать свою команду, но быстро выяснил, что тренеры игроков изо всех сил охраняли свою сферу влияния и возражали против моего вмешательства.

В итоге я смог довести команду до середины горы, но не сумел затянуть её на самую вершину.

Последующие несколько месяцев (2000г.) я и думать не хотел о Кубке Дэвиса. В ноябре я встретился с будущим президентом Американской теннисной ассоциации Мервом Хеллером и с Джуди Леверинг, якобы чтобы обсудить, как будет проводиться Кубок Дэвиса в следующем году. Тогда-то я и сделал официальное заявление, что после долгих раздумий и поисков я решил оставить свой пост. Они не сопротивлялись.

Многие и в СМИ, и в теннисном мире подвергли меня резкой критике за это решение (покинуть пост капитана команды на Кубок Дэвиса). Однако я всё-таки считал, что наши шансы в Кубке Дэвиса возрастут, если кресло капитана займёт вместо меня кто-нибудь другой.

И какую же замену мне нашли!

13 декабря 2000 года американская теннисная ассоциация назначила 38 капитаном команды Кубка Дэвиса Патрика Макинроя. Капитан Патрик! Вот это ирония судьбы! Какую же бурю чувств я испытал. Но преобладала всё-таки гордость.

• Я, Мэри (прим.ред.‒ Мэри Карильо вместе с Макинроем выиграла «Уимблдон-1977» в миксте) и Дик Энберг (американский спортивный комментатор) находились в кабинке «CBS», комментируя полуфинальный матч Сампраса с Хьюитом («US Open-2000»), когда мне передали записку. К моему изумлению, в ней было написано, что в соседней ложе находился президент Клинтон, который бы хотел со мной поговорить. По пути ко мне присоединились Патти, Кевин и Анна и все вместе мы провели с президентом полчаса за очень информативной беседой. Спустя какое-то время меня поймали операторы «CBS», и кто-то заметил, что я не разговаривал, как обычно, а слушал – это мне так не свойственно. Они засекли время, и оказалось, что я молчал целых восемь минут – новый рекорд!

Президент Клинтон произвёл на меня огромное впечатление (чего нельзя сказать об Анне, которая просто умирала со скуки). Он знал о теннисе куда больше, чем я мог предположить, да и вообще он столько всего знал, что с ним было приятно пообщаться (то есть, скорее, послушать). Невероятно, но спустя короткое время мне передали записку. Я был уверен, что мой продюсер Боб Мэнсбах хотел, чтобы я вернулся в кабину. Мне как-то сложно было представить, что я смогу произнести: “Извините, мистер президент. ”, так что я не стал её читать. Однако через пять минут президенту тоже вручили какую-то записку – наверняка немного поважнее моей, и пока он её читал, я решил почитать свою. Я не ошибся.

– Мистер президент, могу ли я попросить Вас уволить моего продюсера? – спросил я. – Он просит меня вернулся в комментаторскую кабину.

Мы оба от души посмеялись над этим инцидентом. Когда я вернулся, Мэри и Дик завидовали мне белой завистью – и я, конечно, не отказал себе в удовольствии их подразнить.

• Если бы тогда, когда «Всеанглийский теннисный клуб» отказал мне в членстве (1981г.), мне сказали, что однажды я сыграю с Бьорном Боргом в Букингемском дворце, я бы ответил: “Да-да, а ещё я буду играть в ветеранском турнире и комментировать женский теннис”.

Тем не менее, несмотря на утверждение Пэта Кэша (австралийский теннисист ‒ победитель «Уимблдона-1987»), что я смогу проникнуть в Букингемский дворец только одним способом: перебравшись через ограду, во время Уимблдонского турнира 2000 года, в воскресенье первой недели, когда матчи традиционно не проводятся, я проехал сквозь дворцовые ворота к корту в центре роскошного парка, и мы с Бьорном (Боргом) непринуждённо разыграли выставочный матч в благотворительных целях перед небольшой группой приглашённых, среди которых были принц Эндрю (средний сын королевы Великобритании) и его жена Сара Фергюсон (прим.ред.‒ Находились в разводе с 1996г., однако продолжали жить в одном поместье и совместно воспитывали двух дочерей).

В тот день мне очень не хватало принцессы Дианы (первая жена принца Чарльза, погибшая в 1997г.): когда мы до этого несколько раз встречались, она относилась ко мне с большой теплотой, сочувствуя моим проблемам с прессой в период моего развода, тогда как ей самой доставалось в сто раз больше, чем мне.

О наркотиках

Это были 80-е годы, и наркотики в туре, где заработки позволяли их оплачивать, были не менее распространены, чем в остальном обществе (я также подозреваю, что стероиды и амфетамины уже тогда начали проникать в теннисную элиту).

В то время было принято проявлять уважение к турниру. Сейчас это может показаться сумасшествием, но игроки прикидывали: за сколько дней до турнира можно принимать наркотики. За неделю? За день? Всё зависело от человека.

В заключение

За плечами у меня был неудачный брак. У меня были неудачи куда большие, чем постепенный и неуклонный спад в карьере. Я прилагал большие усилия – куда большие, чем когда бы то ни было – чтобы быть хорошим мужем, хорошим отцом. В конце концов, я начал обретать себя. Если мне хоть немного повезёт, ещё очень многое ждёт меня впереди.

У меня было столько возможностей: искусство, теннис, телевидение. Я подумал о том, что, может быть, когда-нибудь я займусь и политикой. В жизни случались вещи и поудивительнее. Если уж Джесси Вентура (актёр, ведущий радио и телешоу) смог стать губернатором Миннесоты, кто знает, кем стану я?