Нина Шульгина: "Кундеру я считаю вершиной всего того, что довелось мне переводить"

9 октября в Москве умерла Нина Шульгина – богемист, переводчик с чешского и словацкого языков, - сообщает Радио Свобода. В ее переводах в России появилось большинство произведений чешского писателя Милана Кундеры. Самое известное из них – роман "Невыносимая легкость бытия" – было переведено Шульгиной "в стол" и опубликовано в журнале "Иностранная литература" лишь в начале 90-х годов. Первая публикация запрещенного прежде в СССР Милана Кундеры в конце 80-х годов тоже вышла в ее переводе.

Нина Шульгина родилась в 1925 году. Окончила филологический факультет МГУ. В 1950—1974 гг. редактор «Издательства литературы на иностранных языках» (впоследствии «Прогресс»), в 1978—1987 гг. редактор журнала «Иностранная литература». С конца 1960-х переводит прозу с чешского и словацкого языков. Среди основных работ Шульгиной — семь романов Милана Кундеры, произведения Ладислава Фукса, Ивана Климы, Михала Вивега, Винцента Шикулы, Петера Яроша и др. Лауреат Премии имени Гвездослава (Словакия, 1983), премии журнала «Иностранная литература» (1987), премии «Иллюминатор» (2005).

Из беседы Нины Шульгиной с Еленой Калашниковой в 2008 году

Нина Шульгина: Перевод романа - это долгий бег с препятствиями. Переводом я занимаюсь с 1970 года. Первая моя публикация была в журнале "Иностранная литература" - рассказы словацкого автора Винцента Шикулы. В 70-80-е я переводила в основном словацкую литературу. Я тогда работала в штате журнала "Иностранная литература", в отделе литературы стран народной демократии. Лариса Васильева занималась Венгрией, я - Чехословакией, а наша заведующая Татьяна Карпова - всеми странами вообще и Югославией с Болгарией в частности. В 1987 году я ушла на "вольные хлеба", очень много было заказов, трудно было совмещать перевод и редактуру. Долгих пять лет после разлуки с журналом я сожалела об этом, ибо перевод - это и радость, и ужасное одиночество. Он требует сосредоточенности, уединения. Тогда у меня была полная большая семья, и я все время старалась куда-то скрыться. В Домах творчества в Переделкине, в Малеевке, в Голицине находились друзья, люди, близкие по духу. Я дружила с Павлом Грушко, Евгением Солоновичем и многими другими - был свой круг, и одиночество скрадывалось. Писателю открыт мир, а переводчик наедине с чужим текстом, с чужой культурой. Хорошо, если ощущение мира, ментальность автора и переводчика совпадают, тогда легче. Так у меня было с Кундерой, с Шикулой, которых я с радостью и долгое время переводила.

После 1968 года из Чехии в журнал, как и в другие печатные органы, поступили списки тех, кого можно было переводить, в них оказалось три прозаика: Козак, тогдашний председатель Союза писателей, Вера Адлова, секретарь Союза (я, кстати, перевела ее неплохую книгу "Горький запах осени"), и еще Иржи Кршенек - его роман "Дички" публиковался в "Иностранной литературе" и в "Прогрессе". А в основном я тогда переводила словацких писателей, ибо их руководство было куда либеральнее. В те годы были огромные тиражи: в "Прогрессе" - 100 тысяч, в журнале "Иностранная литература" - 600 тысяч, так что переводная литература, даже литература соцстран, широко шагала по России. Были в ней и стоящие вещи.

РЖ:Вы на филфаке МГУ учили словацкий и чешский?

Н.Ш.: Нет, я окончила романо-германское отделение, основные языки у меня были английский и французский. Чешский и словацкий пришли ко мне после. А наш факультет в то время был замечательным. Зарубежную и древнюю литературу у нас преподавали Евгения Львовна Гальперина, Александр Абрамович Аникст, Пинский, Пуришев, Радциг и многие другие столпы словесности. Но к 1949 году все круто изменилось. Вот, к примеру, я начинала писать диплом у Гальпериной по Томасу Гарди, потом ее уволили, меня передали Мотылевой, ее тоже уволили, и защищалась я уже у Неустроева, специалиста по немецкой литературе. Заведовал кафедрой зарубежной литературы Самарин Роман Михайлович, человек небесталанный и знающий. Но он держал нос по ветру, а может, это были его искренние убеждения, но его стараниями были изгнаны с факультета блестящие лекторы, так называемые "космополиты".

У нас был прекрасный курс: впоследствии переводчик с французского, поэт Михаил Кудинов (его арестовали на втором или третьем курсе неизвестно за что), Лена Зонина, прекрасный литературовед, переводчик, близкий друг Сартра, Никита Разговоров и многие другие, ставшие впоследствии успешными литераторами. И хотя я очень любила английскую и американскую литературу (а можно ли ее не любить?!), по окончании факультета меня потянуло в сторону. По чисто духовным и практическим причинам. Английские перспективы оказались недоступными, все было забито. И вдруг для меня открылась Чехия, а потом и Словакия. Почти нетронутые просторы работы.

РЖ:В 50-е годы?

Н.Ш.: Да, в самом начале. Из университета меня направили в Библиотеку иностранной литературы, и там я начала учить чешский язык, очарованная этой страной.

РЖ:По учебникам?

Н.Ш.: Нет, довольно серьезно - с преподавателем-чешкой. Я проработала там полгода, но, мечтая об издательской работе, ушла оттуда, и вскоре меня приняли в "Издательство литературы на иностранных языках" (впоследствии "Прогресс"). Мне поручили заниматься чешской литературой, но я была недостаточно подготовлена для этого и потому прошла в МГУ весь курс чешского языка. А потом совершенствовала его уже в ежегодных поездках в Чехословакию, ибо у нас были с чешскими издательствами совместные издания.

РЖ:У переводчиков с языков соцстран было больше возможностей бывать в странах "своего" языка?

Н.Ш.: То-то и оно. Помню слова Елены Суриц, с которой много общалась все в тех же Домах творчества. Как-то она сказала: "Вот вас там знают, а нас в Англии - нет". Воистину так и было. Да, Англия есть Англия, закрытая страна, особенно во времена "железного занавеса". А в Чехию я ездила, как к себе домой, и в Словакию тоже. Там меня знали, ценили, и принимали замечательно, и премии вручали. Для чешских и словацких писателей было большой удачей опубликоваться в России. В Чехословакии у меня было много друзей, много знакомых прекрасных переводчиков с русского, в частности Лидка Душкова (я сейчас часто вспоминаю ее в связи с катастрофой Василия Аксенова, она была его лучшей переводчицей). Я дружила с поэтом Людеком Кубиштой, переводившим Пастернака и многих русских поэтов. До 1968 года Чехословакия для меня - родной дом.

РЖ:Когда вы пришли в перевод, кто кроме вас работал с теми же языками?

Н.Ш.: Была талантливая переводчица Наталья Аросева, сестра Ольги Аросевой. Отец этих трех девочек (две из них актрисы) был послом в Чехии. Правда, не все любили ее работы. В переводе многое зависит от характера переводчика: иной несет свой характер впереди автора, она была именно такая, а я, наверное, принадлежу к категории более мягких, покорных автору переводчиков, тех, кто старается особенно бережно относиться к тексту, но, конечно, не за счет русской речи.

РЖ:В 1984 году в журнале "Иностранная литература" была опубликована дискуссия на тему "К проблеме передачи разговорной речи в переводах современной зарубежной литературы". Вот ваше высказывание на том "круглом столе": "Мне, как работнику журнала, порой приходится получать от иных членов редколлегии рукописи, в которых обильно подчеркнуты просторечия, диалектизмы, неологизмы, а уж о попытках переводческого речетворчества и говорить не приходится. переводчик не только может, но и должен быть на уровне современных достижений родного языка, учитывая при этом, конечно, уровень и возможности современного читателя". Такой позиции вы придерживались с самого начала?

Н.Ш.: Тогда я спорила с Соломоном Константиновичем Аптом, он придерживается более строгих, классических взглядов на перевод. Конечно, все зависит от текста. Я много переводила словацкую литературу, она совпала со взлетом наших "деревенщиков", поэтому немыслимо было ее переводить вне учета этой новой волны. Откуда мне, горожанке неведомо в каком поколении, знать просторечный, деревенский язык. Конечно, я много читала деревенской прозы, многое заимствовала из ее лексики.

РЖ:Я читала вашу статью о том, как вы в Голландии познакомились с романом Кундеры "Невыносимая легкость бытия".

Н.Ш.: Кундеру я считаю вершиной всего того, что довелось мне переводить. Случилось так, что в 1986 году я поехала к своему родственнику в Голландию и открыла там Кундеру. В русской диаспоре все его читали - кто по-английски, кто по-голландски. Все о нем говорили, все обсуждали, были там и чехи, уехавшие из страны после 1968 года. Они-то и снабдили меня чешским оригиналом романа "Невыносимая легкость бытия".

Кундера - человек моего поколения. Он прекрасный переводчик Маяковского и сам начинал как поэт. Он мне близок по душевной расположенности, убеждениям, мне нравится его бескомпромиссность, образность, меня трогает все, что относится к его судьбе. Думаю, переводя его книги, я выполнила свой долг перед литературой, перед своей профессией, перед Чехией. Мне даже казалось, что я искупаю грех моей страны, обрушившей на маленькую Чехию в 1968-м тонны танков. Я перевела семь его чешских романов и один французский. Журнал "Меценат и мир", печатавший много моих переводов и статей, в следующем номере опубликует мою статью "Кундера в России". В ней я пыталась объяснить, почему в России он, как мне кажется, популярнее, чем в любой другой стране. "Почему?" - часто задаюсь я вопросом. Несмотря на свое отторжение после 1968 года от России, Кундера изначально связан с нашей страной, у нас общее культурное поле, общие мифологемы, да, "судьбы скрещенье". Это одна из причин, почему и я пристрастилась к чешской литературе: ее культурное пространство родственно мне, а Кундера особенно оказался мне очень близким. Судьбу его и ему подобных (пардон, второго такого пока не родила чешская земля!) я переживала как свою собственную. Недаром, читая в Голландии "Невыносимую легкость бытия", я вся обревелась.

РЖ:В статье "В стране под именем Милан Кундера" вы писали, что так рыдали в своей жизни лишь над двумя книгами - в детстве над "Обломовым" и в зрелости над "Невыносимой легкостью бытия".

Н.Ш.: Да, удивительное совпадение. В процессе работы над его книгами я много говорила с Кундерой по телефону, много переписывалась с ним, но лично познакомиться не довелось. Я проработала с ним бок о бок двадцать лет. Когда же вернулась из Голландии и предложила опубликовать в журнале ИЛ "Невыносимую легкость бытия".

РЖ. они в ответ предложили вам перевести "Шутку".

Н.Ш.: Да, вы все знаете. Я за Кундеру билась, как могла. Николай Анастасьев, тогдашний главный редактор журнала, попросил прислать ему из Канады английский перевод романа. Он прочитал и сказал мне: "Ну что вы, Нина Михайловна, разве можно это печатать. " Хотя уже была перестройка, но советская оккупация 1968 года Чехословакии еще была табуизирована, вещи еще не называли своими именами. Когда Кундера узнал, что я хочу его переводить, он спросил: кто переводчик? Думаю, для него важны были не только профессиональные возможности переводчика, но и его воззрения, его настрой. По совету Ларисы Васильевой, моей коллеги, я написала очень искреннее письмо, которому он был очень рад. Так началось наше сотрудничество.